23 июля 2012, 13:18, Беседу вел Владимир ГУБАРЕВ

Лев Рябев: "Нас ввели в курс дела, а затем нам начали читать курс по физике взрыва"

Вольная беседа с Львом Дмитриевичем Рябевым – самым известным и авторитетным атомщиком нашего времени.

Лев Рябев: "Нас ввели в курс дела, а затем нам начали читать курс по физике взрыва"

Мудрецы прошлого были убеждены, что судьба человека отражает то время, в котором он живет. Льву Дмитриевичу Рябеву пришлось в полной мере испытать превратности нашего времени, но всегда он оставался самим собой.

Когда я произношу фамилию «Рябев» светлое и доброе чувство рождается в душе. Так случилось, что первое наше знакомство состоялось по телефону. Группа японских научных журналистов хотела посетить комбинат «Маяк» и зону аварии 1957 года на Южном Урале. Я взялся им помочь, но сразу же «застрял» во всевозможных согласованиях в разных «инстанциях» – ЦК партии, Средмаше, Совмине, Министерстве иностранных дел и в КГБ. Никто из чиновников, даже очень высокого ранга, не брали на себя ответственность, и я не мог получить «добро». Первым, кто сразу же принял решение, был заместитель председателя Совета Министров СССР Лев Дмитриевич Рябев. Он коротко сказал: «Я согласен», и многие двери сразу же открылись...

Потом мы встречались довольно часто, но поговорить обстоятельно, «по душам» как-то не складывалось. Под руководством Рябева начали публиковаться архивные материалы «Атомного проекта СССР», и, безусловно, это была грандиозная по своим масштабам работа.

А когда она завершилась, мы встретились вновь, чтобы поговорить о судьбе Средмаша и его роли в истории нашей страны.

Наш «вольный разговор» состоялся он в Музее Ефима Павловича Славского, который оборудован в бывшем кабинете министра.

Я спросил Рябева:

- Лев Дмитриевич, какое ощущение от кабинета?

- Будто ты вернулся в ту историю, которая была в нашей отрасли. А с другой стороны есть ощущение пустоты, не хватает жизни, энергии, что было присуще хозяину этого кабинета на протяжении трех десятилетий.

- Но вы ведь три года сами были в этом кабинете!

- Этот кабинет в первую очередь связан с Ефимом Павловичем Славским, потому что тридцать лет это не три года. Это был период, когда отрасль приобретала мощное дыхание, открывались широчайшие перспективы, решались все важнейшие вопросы, поэтому этот кабинет был как бы главным штабом, где определялось принципиальная полтика развития, прогресса и так далее.

- Только отрасли или страны? Ведь Средмаш – это, прежде всего история страны?

- Постановка вопроса правильная, но все-таки сконцентрировал бы внимание на отрасли, так как политические решения принимались высшим политическим руководством. Но вы правы в том смысле, что отрасль уникальная. Ее нельзя даже сравнить с какими-то другими, ведь именно она обеспечила безопасность страны. Прошло уже более 20 лет как нет Советского Союза, отрасль, конечно же, несколько другая уже, но по главный стержень остался, так как по-прежнему гарантия безопасности страны – ядерное оружие. И что важно подчеркнуть: во времена Советского Союза было ядерное оружие и мощные обычные вооружения, а в последние десятилетия произошло сокращение второй составляющей, а потому, как ни странно это может показаться, роль ядерного оружия как гаранта безопасности нашей страны существенно выросла. И это признают все президенты, и они делают ставку на ядерное оружие, чтобы на равных разговаривать с другими мировыми лидерами. Силовой фактор сохраняет свою значимость, и в обозримом будущем ситуация не изменится. Существующие доктрины и документы в определенной степени скорректировали ситуацию с ядерным оружием. Если раньше утверждалось, что ядерное оружие никогда мы не применим первыми, то теперь оно может использоваться, если российская государственность окажется под угрозой. Отсюда и значимость его, она не снижается.

- Это ведь очень страшное оружие, не так ли? Вы ведь почувствовали это на испытаниях?

- Конечно, оружие страшное… Я думаю, что в мире будет делаться все, чтобы оно не нашло применения. Но мы не можем забыть и того, что дважды оно использовалось, и сотни тысяч людей погибли. У Америки «рука не дрогнула», как говорится, и атомные бомбы были сброшены, причем в тот период военных действий, когда особой нужды в том не было. Япония стояла на грани капитуляции, учитывая и то, что вскоре в войну против нее должен был вступить Советский Союз. Поэтому сброс бомб на Хиросиму и Нагасаки был своеобразным предупреждением не Японии, а Советскому Союзу…

- И это особо остро чувствовалось именно в Арзамасе-16, куда вы приехали молодым специалистом?

- Мое детство выпало на военные годы, и это, безусловно, сказалось и на характере и на психологии. Одна треть класса после окончания школы пошла в военные училища. Я собирался стать военным еще после 7-го класса. Поступал в Ленинградское артиллерийское училище, но, увы, по зрению не прошел. Ну а после взрыва в 49-м году нашей атомной бомбы возникло естественное желание поучаствовать в этом проекте. Извините за громкие слова, но с молодости мечтал посвятить себя защите Отечества. Причем не только у меня, но и у всего поколения, которое знало войну не понаслышке. Я жил в то время на юге Архангельской области на крошечной станции. Декабрь 41-го года. Страшные морозы. Войска сгружались с поездов и шли на Ленинградский фронт. Тысячи, тысячи и тысячи солдат… Я видел все это… В общем, военное детство, а потому и желание защищать Родину.

- Сейчас многое притупилось?

- Недавно прочитал книгу, которую выпустили мои коллеги в Сарове. Там говорится и о ядерном разоружении, и о коммунистической идеологии, и о том, что «холодная война» закончилась. Мол, стало намного спокойнее в мире. Однако это ведь не так! Внутреннее напряжение существует… Вопрос о защите государства, о нашей безопасности намного сложнее, чем просто идеологические разногласия, к которым многие стараются свести все, что происходило и происходит в мире.

- Как вы попали в Саров, а точнее в «Приволжскую контору Главгорстроя СССР»?

- Впервые в 56-м году на преддипломную практику. На 4-м курсе произошел резкий поворот в судьбе. Нас готовили как специалистов по конструкционным материалам, соответственно и лекции строились целенаправленно. Но вдруг полкурса вызывают и предлагают заняться физикой взрыва. Нас отправляют сразу же в Институт химической физики, приглашают на встречу с заведующим кафедрой и директором института академиком Николаем Николаевичем Семеновым. Нас ввели в курс дела, а затем нам начали читать курс по физике взрыва. Там же в «башнях» мы проводили взрывные эксперименты. В общем, шло теоретически-экспериментальное обучение. А потом, буквально через год летом 56-го года отправили на преддипломную практику в Саров.

- Нужны были «новые силы» в Атомный проект, не так ли?

- Вероятнее всего. В 55-м году прошли испытания водородной бомбы на новом принципе - это обжатие термоядерного горючего с помощью рентгеновского облучения, и резко расширялся фронт работ. Поэтому нас «перековали» из металлофизиков во взрывников. Там мы защитили дипломы, и стали участвовать в программе создания и совершенствования ядерного оружия.

- Ваше первое ощущение от Сарова?

- Странное… Дело в том, что в командировках, действительно, значилось: «Приволжская контора Главгорстроя СССР». А находилась она где-то в «районе Шатков». Больше нам ничего не было известно. Что нас ждет? Не очень ясно… Нас направили в газодинамические подразделения (это нынешний Институт физики взрыва) к разным руководителям на беседу. Я попал к Александру Сергеевичу Козыреву. Естественно, я не знал, чем он занимается, но он быстро меня сагитировал, и я дал согласие, хотя до конца не понимал, чем именно мне предстоит заниматься. Александр Сергеевич был обаятельный человек во всех отношениях. Юлий Борисович Харитон однажды сказал о Козыреве: «красавец-мужчина». И действительно, он был высоким, энергичным, красивым, способным увлекать. Он занимался взрывчатыми веществами и обжатием малых масс дейтериево-тритиевой смесью. С этой идеей он приехал на «Объект», и ею занимался всю жизнь. Помимо этого направления мы участвовали в разработки отдельных ядерных зарядов. Открылся широчайший фронт работ, резко увеличилось количество ядерных испытаний, и поэтому весь коллектив Института работал в очень хорошем темпе. Были созданы конкретные конструкции, они успешно испытывались и поступали в серийное производство. Темп высочайший, он увлекал и захватывал всех – от рабочего и инженера до руководителей. Все понимали и ощущали, что мы совершаем очень важное дело. Цифр в то время мы не знали…

- Что вы имеете в виду?

- Соотношение арсеналов США и наших. В последнее десятилетие эти цифры я увидел, а тогда они были за семью печатями. Но сложность ситуации мы понимали. В 55-56-м годах соотношение, к примеру, по тем же самым стратегическим бомбардировщикам такое: 1200 – 1300 у американцев, а у нас в лучшем случае около сотни. Вокруг страны – базы, и эти бомбардировщики базируются на них. Ощущение, что дамоклов меч нависает над нами, присутствовало. По ядерному арсеналу разница была в десятки и сотни раз. Ситуация очень серьезная. И те меры, которые в то время приняты, были необходимы. Мы сразу оказались на переднем плане, а потому понимали, что надо трудиться с полной отдачей сил.

- Рядом с вами кроме Козырева работали очень многие выдающиеся люди. Легенды о них слагаются. Как вы себя ощущали?

- Легенды, безусловно, теперь есть, но мы себя ощущали совсем иначе. Для молодежи все руководство «Объекта» было доступно. То есть не было больших заборов и барьеров от молодого специалиста до научного руководителя или директора. Проходили совещания с участием Андрея Дмитриевича Сахарова, Юлия Борисовича Харитона, Евгения Аркадьевича Негина и многих других, тех, кто разрабатывал или был идеологом новых конструкций и идей. В них принимали участие и мы. Получался мощный заряд интеллектуальной энергии, и мы оказывались внутри ее. Мы перенимали опыт, учились, и было очень интересно быть в такой мощной и дружной команде.

- Как сейчас, много лет спустя, вы объясняете свою стремительную карьеру: от рядового инженера до директора Центра?

- У меня путь был последовательным, а вот в начале 90-хДействительно, карьеры делались даже не стремительно, а моментально. Заведующий лабораторией становился чуть ли не главой правительства. И примеров тому не счесть… Карьера не только и не столько со мной связана. В то время в институт приезжало до 500 молодых специалистов из лучших вузов страны. Шел массовый поток, люди шли очень толковые и квалифицированные. Они быстро росли на конкретных задачах. Они чувствовали свою ответственность, они использовали тот опыт, который был накоплен. Они полностью отдавались делу, а потому уже спустя два-три года становились заместителями Главного конструктора, теоретического подразделения и так далее. К примеру, Борис Васильевич Литвинов. Буквально через несколько лет после приезда на «Объект» он возглавлял одно из основных направлений, а потом стал Главным конструктором. Или тот же Юрий Алексеевич Трутнев уже в 30 лет стал руководителем крупного подразделения. Вместе с Юрием Николаевичем Бабаевым они предложили очень интересные и блестящие идеи, которые существенно улучшили качество того оружия, которое шло потом в серию. Люди росли очень быстро на конкретной работе, и это поощрялось руководством. Это была норма жизни в институте. Так что моя судьба традиционна для того времени.

- Но все-таки все определялось на Семипалатинском полигоне?

- Идея есть идея. Сколь бы хорошей ни была идея (особенно в ядерном оружии), если она не прошла проверку на полигоне, то трудно говорить о ее работоспособности. Естественно, каждый теоретик, а они были основными генераторами идей, проверялся на Семипалатинском полигоне, а затем и на Новой Земле. Конечно, свою лепту вносили и газодинамики, и конструкторы, но в зарядостроении основную роль все-таки играли физики-теоретики. Ядерные испытания были завершающим этапом, и они определяли судьбу новых конструкций и соответственно людей, которые их создавали.

- Есть такое представление, будто ничего особенного в создании атомной бомбы нет, мол, в современном мире ее создать легко?

- Сравним, к примеру, с ракетным комплексом. Конечно, это технически очень сложное сооружение. Особенно с инженерной точки зрения. В атомной и термоядерной бомбе основа все же физика, физические процессы, которые невозможно проверить в лабораторных условиях. Можно что-то моделировать сейчас на суперЭВМ, моделировать с помощью обычных взрывов какие-то составные части, но все равно те процессы, что идут в атомной бомбе, невозможно воспроизвести. Это мощная физика, которая охватывает самые разные области. Это и газодинамика, и теплопередача, и цепные реакции, и так далее. Я бы сказал так: это букет наук, которые интегрируются в том, что называется «атомная бомба». А в водородной бомбе все еще сложнее. Если в атомной все-таки какие-то процессы можно моделировать. На Новой Земле сейчас ведутся работы по проверке того, как ведет себя взрывчатка, оболочки после взрыва и так далее, то есть моделируются процессы в атомной бомбе. Однако термоядерную часть сегодня никто не моделирует. Попытки делаются, но они неудачны. Нужна мощная математика, уравнения состояния, нужно знать поведение веществ, которые уже перешли в плазму и многое другое. Все это осуществляется за счет физических знаний, физической интуиции, сложных математических программ.

- Вы были участником и свидетелем осуществления совместных программ атомщиков и ракетчиков. Как это было и кто играл «первую скрипку»?

- Уже в 55-м году после испытаний термоядерной бомбы завязались первые контакты с ракетчиками. На мой взгляд, создание такой бомбы стимулировало разработку ракет, в частности, так называемой ракеты «Р-7», которой занимался Сергей Павлович Королев. В начале 60-х годов ракета с термоядерным зарядом уже была поставлена на вооружение. Ну а потом это направление стремительно развивалось… Знаете, что существенно влияло на нашу работу?

- Что же?

- Как ни странно звучит, но моратории на испытания, которые принимались по политическим соображениям. Дело в том, что они всегда были неожиданными для нас. Испытания приостанавливались, и, казалось бы, наша работа тоже должна была тормозиться. Но расчеты конструкций продолжались, более того – процесс даже усиливался. Насколько я помню, стремление успеть сделать работу до объявления моратория, успеть, чтобы не отстать, сделать оружие, которое ни по каким параметрам не уступало бы американскому, - все это постоянно висело над нами. После запрета испытаний в воздухе, на земле и под водой ушли на подземные испытания, и это тоже сказалось на работе. Потом пришли ограничения по мощности – не более 150 килотонн, а у нас разрабатывались заряды - мегатонна, три мегатонны, пять мегатонн. Как их испытывать?! Потом вводились новые ограничения… В общем, вспоминая эти десятилетия, понимаешь, что ты постоянно участвовал в гонке. Не только с внешними соперниками - это все-таки понятно, но и внутри страны. Тем, чем мы занимались, было теснейшим образом связано с политическими решениями на высшем уровне.

- Но это могло печально закончиться… Я имею в виду, что когда Горбачев подписал документ о прекращении испытаний, то один из зарядов был полностью подготовлен к взрыву и чтобы достать его потребовались невероятные усилия… Испытатели рисковали жизнью, а руководитель страны не догадывался о происходящем…

- Такое было, политика не всегда увязывалась с действительностью… Однако останавливать процесс вооружения надо было обязательно. У американцев - 31 тысяча боеприпасов, такое данные были опубликованы. У нас называется цифра 40 - 45 тысяч. Были накоплены гигантские арсеналы! Ядерная гонка шла непрерывно. В 70-е годы стало ясно, что мы в ней не уступаем, и пришло понимание у политического руководства, что требуются дискуссии, соглашения, чтобы процесс ядерной гонки повернуть вспять. Впереди был тупик, и политики начали это осознавать.

- Я улыбаюсь потому, что вспомнил: было произведено в СССР 75 тысяч танков, а водителей было всего чуть более 30 тысяч… Значит, аналогичная ситуация складывалась и с ядерным оружием?

- Так-то оно так, но я нашел письмо Георгия Константиновича Жукова. Оно датировано 1957-м годом. Он сделал подсчеты: сколько целей, где они находятся, какие из них следует сразу же уничтожить и так далее. Он все подсчитал как руководитель военного ведомства, а потом сделал вывод, что ему нужно 25 тысяч ядерных боеприпасов. Тогда у нас было намного меньше, вот и пришлось форсировать наши работы.

- Понимаю, что вы лукавите: вы ведь точно знали, сколько у нас было ядерных боеприпасов, так как были министром Средмаша. Но уточнять не будем – секретность и поныне секретность, а она требует соответствующего уважения…

- Приятно разговаривать с человеком, который это понимает…

- Хочу спросить вас об Арзамасе-16. Вы можете оценить его роль и как директор Центра в прошлом, и как министр Средмаша, и как один из руководителей Совета Министров СССР…?

- Суть не в должностях, а в понимании роли Арзамаса-16 в жизни страны. Прежде всего, это Национальный научный центр, которым мы должны гордиться. Он создан в 1946 году. Только что закончилась война, разруха, тяжелейшее положение в стране, но все-таки нашли силы и возможности для того, чтобы приступить к созданию такого уникальнейшего научного центра. Перед ним были поставлены колоссальные задачи, многие из которых были связаны с фундаментальными проблемами физики. И они решались быстро. На базе фундаментальных открытий делались конкретные конструкции. Там трудилась большая плеяда блестящих ученых. Причем многие из них сформировались еще до прихода туда. Юлий Борисович Харитон и Яков Борисович Зельдович… Их работы были известны в стране и за рубежом… Или Георгий Николаевич Флёров, которые сделал свое крупнейшее открытие еще до войны… Или выдающийся наш математик Николай Николаевич Боголюбов, а чуть позже Игорь Евгеньевич Тамм… Я хочу подчеркнуть, что в Аразамасе-16 с первых шагов работала блестящая плеяда ученых. И они делали все не только для того, чтобы быстро решить проблему атомного оружия, но и чтобы воспитать поколение из молодых людей, которые могли бы решать эти сложнейшие задачи самостоятельно. Я считаю, что важность проблематики, высокая ответственность перед народом и страной, высокая нравственность, - все это и позволило создать уникальный коллектив, в котором были разные характеры, взгляды и опыт, но он всегда был един. Этот уникальнейший коллектив я и называю Национальным научным центром, который в прошлом решал важнейшие для страны задачи, но и в обозримом будущем будет обеспечивать как оборону страны, так и решение многих сугубо мирных проблем.

- А Снежинск?

- Снежинск шел вторым. Костяк коллектива Снежинска составляли те люди, которые выросли в Сарове – Щёлкин, Литвинов, Забабахин, Ломинский, Феоктистов и многие другие. Они принесли «закваску» Сарова, опыт, знания, и на этой основе создали новый научный центр. В первые же годы они разработали артиллерийские ядерные боеприпасы, и добились выдающихся результатов. А чуть позже – боеприпасы для морских ракетных комплексов. Они создали уникальные заряды для мирных ядерных взрывов, и так далее. Сегодня в России это второй Национальный научный центр, который надо лелеять, беречь и использовать опыт и знания специалистов и ученых для решения актуальных задач не только в военной сфере, но и в разных областях науки, техники и промышленности.

- Нужно было создавать второй ядерный центр?

- Я считаю - да. Когда говорят о конкуренции, я – за. Скажу больше, говорят о конкуренции, о приватизации, я на первое место ставлю конкуренцию, потому что, работая на государства и находясь в условиях конкуренции, внешней или внутренней – не столь важно, появляется мощная движущая сила. До создания второго ядерного центра у нас была конкуренция с США. У нас были открытые и закрытые источники, и перед нами стояла задача – не сделать хуже, не отстать. Это надо было отслеживать, выпускать соответствующие аналитические отчеты по разработке ядерного оружия. Когда же появился второй ядерный центр, то возник еще один конкурент, уже внутри Советского Союза. Это довольно серьезно обостряло борьбу, и я считаю, что это не всегда приятно – хочется жить спокойно, а тебе наступают на пятки, говорят, что можно сделать не так, можно сделать лучше. И, конечно, идут схватки, дискуссии, назначаются комиссии, - все это затягивает сроки, но с другой стороны обеспечивает качество и эффективность. С точки зрения развития нашей техники, облика тех боеприпасов, которые создавались, конкуренция между нашими объектами была благом.

- После Арзамаса вы переехали в это здание или в ЦК партии?

- В 78-м году в ЦК партии, в отдел оборонной промышленности. Это был небольшой отдел, в нем работало примерно 60 человек. Люди очень высокой квалификации. Они прошли уже директорскую школу, главных управлений министерств и ведомств, то есть они прекрасно знали свою отрасль, жизнь страны. Из этого отдела выросло несколько министров – судостроения, радиопромышленности и некоторых других. Многие были докторами и кандидатами наук, были лауреаты Ленинских и Государственных премий. Это была когорта людей, которые очень хорошо знали дело, и они должны были вести аналитическую работу, давать объективную оценку состояния отрасли. Документы предназначались для Политбюро и Секретариата ЦК партии. Причем нередко оценка расходилась с той, которую давал министр. Проходили партийно-хозяйственные активы, или на Секретариате ЦК заслушивался отчет министра, мы должны были предоставлять объективные документы, и министр уже не мог что-то не рассказать, утаить. Я считаю, что такой орган необходим. Это был не политический орган, он занимался анализом научно-технической и промышленной деятельности. Отдел делился на сектора – среднего и общего машиностроения, то есть атомные и ракетные дела, судостроения и так далее. Не было ведомственных барьеров. Мой сосед, к примеру, ведал ракетными делами. Он находился за соседней стенкой, запросто заходил ко мне, мы были на «ты». Мы обсуждали любые вопросы без всяких официальных бумаг и писем. Такая спайка подкреплялась той ответственностью, которую мы чувствовали постоянно. Мы понимали, что наши документы и записки шли на Секретариат ЦК и в Политбюро. Надо было кратко, сжато изложить суть дела и дать свои рекомендации. Полторы странички, не больше! Все это было непросто…

- В то время решалось несколько проблем, в частности, ледокольного флота и подводных лодок. Был всплеск «идей Средмаша», не так ли?

- Конечно, подводный и ледокольный флот развивались мощно. Но я бы отметил тот факт, что в то время шло развитие по всем направлениям, начиная от фундаментальной науки, от создания ускорителей… В то время строился ускоритель в Протвино, был сделан уникальный тоннель, но, к сожалению, он так и не был достроен. Осуществлялась программа по созданию термоядерных установок в Курчатовском институте. Тогда были заложены основы производства сверхпроводников, которые нашили применение в ускорителях и термоядерной энергетике. Начались работы по международному термоядерному реактору. То есть забота о науке была обширной. Шло мощное развитие подводного судостроения. По-моему у нас было четыре завода, где строились подводные лодки, и они вступали в строй одна за другой. За советский период было сделано 246 атомных подводных лодок, более 440 ядерных реакторов, более 90 гигаватт энергии. Это был период большого интереса к лазерам. Я вспоминаю те стенды, которые создавались в Троицке. Туда приезжали главком ВФМ адмирал Горшков. Делали лазер для размещения на корабле. Делали лазер для самолета. Туда приезжал Д.Ф. Устинов, чтобы провести совещание по этим вопросам. Мы готовили соответствующие решения ЦК и Совета Министров.… Это был период стремительного развития атомной энергетики. В 80-м году был план по созданию мощностей на 100 гигаватт в СССР и на 40 гигаватт в странах социалистического содружества. Те документы, которые были выпущены в 1980-м году, охватывали всю деятельность Минсредмаша. Ставилась задача к 1990-му году выйти по добыче урановой руды на 16 тысяч тонн в Советском Союзе и 8 тысяч в странах социалистического лагеря. В общей сложности 24 тысячи тонн. Для сравнения: сегодня мы добываем 7 тысяч тонн… Конец 70-х – начало 80-х годов – это глобальное ракетное перевооружение. Серийно осваивались ракетные комплексы с разделяющимися головными частями с индивидуальным наведением. Завершалась разработка ракет среднего радиуса действия, появились крылатые ракеты морского и воздушного базирования. И так далее, и тому подобное. Все это требовало соответствующих мощностей и в Средмаше. Мы выпускали несколько тысяч ядерных боеприпасов в год. Одновременно сильно развивалась атомная энергетика. Иногда говорят, что планы не выполнялись, мол, они были завышены. В какой-то степени это так. Но то, что было выполнено, поражает и удивляет. Достичь сегодня такого – проблематично! Приведу такой пример. В 81-м – 90-х годах в СССР было введено 23 гигаватта, и примерно 6-7 гигаватт в странах СЭВ. В год вводилось примерно три гигаватта. Такими темпами развивалась атомная энергетика. От фундаментальной науки до создания энергетических мощностей – таков был диапазон деятельности Средмаша. Прекрасный коллектив был сформирован Ефимом Павловичем Славским. С ним работали выдающиеся специалисты, будь то его заместители или начальники главков. Ну и, конечно же, крупные ученые. Была теснейшая связь с наукой.

- Анатолий Петрович Александров… Расскажите о нем.

- Я начну, пожалуй, с того, когда я впервые увидел Анатолия Петровича. По-моему, это был январь 70-го года. Случилась тяжелая авария на заводе «Красное Сормово» в Горьком. Там шла серия атомных подводных лодок. На одной из них произошла цепная реакция в реакторе, воду из него выбросило до ста метров. Водяной столб пробил крышу, радиоактивная вода попала на людей, которые находились вокруг. Как всегда, такие случаи происходят в ночь с пятницы на субботу или с субботы на воскресенье – будто особые периоды времени для аварий. Меня срочно вызвали, я приехал на завод вечером. Из Москвы прилетел министр судостроительной промышленности Бутома, главком ВМФ Горшков и академик Александров. Представьте: город с полуторамиллионным населением, завод почти в центре города. И никакой паники, никакой расхлябанности. Анатолий Петрович рассматривает ситуацию самым тщательным образом. Здесь же разрабатывается программа действий по дезактивации. Проводится анализ, почему такое случилось, и что сделать, чтобы ничего подобного не повторилось на других лодках здесь и на остальных предприятиях, где они строятся. И в такой аварийной, критической ситуации было видно, как проявляются не только опыт и знания, но и личностные качества Александрова. Можно было устроить разгон, снять с работы руководство завода, использовать другие репрессивные меры, но в первую очередь решалось, как ликвидировать последствия аварии, понять, почему она произошла. Разбиралось до деталей, до тонкостей, начиная с чертежей и до начала возникновения аварии – кто и где находился, что делал, были ли нарушения инструкций… Это был глубочайший анализ случившегося. Так действовал Александров. Кстати, такая же черта была присуща и Юлию Борисовичу Харитону. То, что мы избежали многих неприятных случаев с ядерным оружием, а они у нас, естественно, возникали, это заслуга Харитона, его дотошности, понимания ситуации, глубокого знания сути дела. Анатолия Петровича Александрова и Юлия Борисовича Харитона я поставил бы на одну доску и с точки зрения нравственности поведения, знаний и ответственности в принятии решений… Флот гражданский – ледоколы – было любимым детищем Анатолия Петровича. Так же, как и военно-морской флот. Ледоколы – это как бы второе дитя его, и вместе с академиком Хлопкиным он вложил немало энергии в развитие этого направления. Курчатовский институт как научный руководитель и ОКБ машиностроения как главный конструктор делали все возможное в обеспечении надежности и безопасности этих судов. Причем по инициативе Анатолия Петровича был заложен научно-исследовательский институт в Сосновом Бору как стендовая база отработки активных зон для атомного подводного и надводного флота и ледоколов. Шло взаимное обогащение военно-морской тематики и гражданской, и то, что этот институт носит сегодня имя Анатолия Петровича Александрова лишний раз показывает его вклад в развитие морской атомной тематики.

- По-моему, ваша подпись стоит и под решением ледокола идти на Северный полюс?

- Нет, это решение принималось моряками и Александровым. Мои подписи, к сожалению, чаще всего стоят под «неприятными» случаями. Трагедия с «Комсомольцем», были и другие случаи, когда приходилось входить в правительственные комиссии и разбираться в случившемся. Такая уникальная техника, как атомная, не обходилась без неприятностей. Каждый раз приходится делать необходимые выводы… Чувство ответственности, которое было присуще Ефиму Павловичу Славскому, Игорю Васильевичу Курчатову, нашим академикам, о которых мы упоминали, не должно нас покидать никогда, потому что эта техника таит в себе риск и определенную потенциальную угрозу. С ней надо разговаривать на «вы», она не прощает ни расхлябанности, ни упрощенства, ни поспешности, ни самонадеянности. Она требует другой культуры отношений между людьми, на мой взгляд, нравственный аспект наиболее выпукло проявляется именно в этой технике.

- Мне хотелось бы, чтобы вы охарактеризовали роль в атомной промышленности Челябинска-40?

- Впервые я туда попал в начале 70-х годов, когда мы резко увеличили программу ядерных испытаний. Для зарядов нужны были материалы, и мне пришлось проехать «Маяк». Чепецкий механический завод, Ульбинский завод, Сибирский химкомбинат и другие. Нужно было войти в прямые контакты с директорами, договориться о взаимодействии. На комбинате «Маяк» я познакомился с Броховичем. Это уникальная личность, человек, прекрасно и глубоко разбирающийся во всех тонкостях своего комбината. Там, где возникала аварийная ситуация, он своими руками ликвидировал ее. Я был там несколько дней, и он провел меня по всем технологическим переделам. Мы ставили перед комбинатом новые задачи. К примеру, нам нужно было изготовить оболочки для нового заряда из нептуния-237. Это непростой коварный материал. Он взялся это сделать. Есть разные люди, и поведение у них разное. Одни начинают говорить о трудностях, проблемах, сложностях, а другие – к ним относился и Брохович - делали. Если надо, то надо – и делали! Мы были с ним и на заводе РТ – радиохимическом заводе, и на всех реакторах, и на заводе, где делали оболочки для ядерных зарядов, и так далее. Он с душой отнесся с моему обращению, и мы не испытывали никаких затруднений при работе с комбинатом… На протяжении нескольких десятилетий мне неоднократно приходилось бывать на этом комбинате, и у нас установились прекрасные отношения. Правда, он с обидой воспринял, когда мне пришлось принимать решение об остановке первого промышленного реактора «А». Это было тяжелое время для людей, которые все свои силы, энергию, весь свой творческий потенциал отдали созданию реактора, а теперь его надо было останавливать и разрушать. А он был там с 46-го года, с самого первого дня. Психологический удар был сильным, и, честно признаюсь, решение об остановке реактора он воспринял чуть ли не с боем. У руководителей наших предприятий не было сводных цифр, им было неизвестно, сколько у нас плутония, трития, сколько у нас зарядов сегодня, сколько будет завтра, какой арсенал есть и какой нужен. Поэтому они воспринимали происходящее со своих позиций, и нашу встречу с Броховичем решение о реакторе «А» омрачило.

- Вы были на «Маяке», когда «Аннушку» хоронили?

- Нет, я не поехал. Я понимал настрой людей, которые вынуждены хоронить реактор. Ведь он работал почти сорок лет. Это была их жизнь. Ситуация была тяжелой – я не поехал…

- А какова роль «Маяка» сегодня? Столь же значительна, как и в прошлом?

- «Маяк» - это был наш первенец отрасли с точки зрения ядерных материалов. На его плечи выпала тяжелейшая задача – сделать первый промышленный реактор, на котором было немало неприятностей, аварий. Прошли через все, пока его не наладили. Там был первый радиохимический завод. Там тоже были сложности, когда нарушалась герметичность труб, радиоактивная жидкость, течи, люди облучались и так далее. Он первым освоил из металла оболочки для ядерных зарядов, то есть он шел первым, первым, первым. Вместе с наукой, с учеными. Курчатов сидел там месяцами. Ванников. Анатолий Петрович Александров. Приезжали руководители из Хлопкинского института, Бочвар там много месяцев провел. Цвет нашей науки вместе с промышленниками делали первые шаги. И сделали дело! В 49-м году взорвали бомбу. Реактор мощностью 100 мегаватт построили за 20 месяцев – меньше, чем за два года! Причем первый… Был Ф-1, но это совсем другой реактор… Я считаю, что в дальнейшем его функции как научного центра по производству ядерных материалов для зарядов, оболочек из плутония, сохраняются, потому что это будет единственный завод в отрасли, где это производство будет сохраняться и оснащаться новые современными технологиями. До тех пор, пока есть ядерное оружие. На Сибхимкомбинате аналогичное производство закрывается. Это первое. Второе. Большая роль «Маяка» - производство трития. Без трития нет ядерного оружия. Производство трития также сохраняется. Это уникальное место, где находятся тритиевые технологии… Далее. Это производство так называемых газовых реакторов, которые содержат тритий для боеприпасов. Это также уникальное и единственное производство, которое сохраняется. Таким образом, в сфере военной его роль и дальше исключительная и, можно сказать, единственная… Его роль, конечно, очень трудная с точки зрения переработки ядерного топлива. Практически это единственный у нас завод, на котором мы реально перерабатываем ядерное топливо, высокоактивные отходы и остекловываем их. Соответствующие печи построены и строятся новые. Наиболее сложную часть замкнутого ядерного цикла осуществляют на «Маяке». Там же разрабатываются топливные элементы для быстрых реакторов. Завод не успели построить в советские времена, но сейчас есть небольшая установка. Уран-плутониевое топливо проходит отработку, ведутся исследовательские работы. То есть у него есть ряд направлений – военного и гражданского назначения, которые говорят о том, что судьба «Маяка» - наше первенца – не только будет сохраняться, но и улучшаться.

- Там есть и уникальные хранилища…

- В 90-е годы мы договорились с США о том, что они окажут соответствующую финансовую помощь в создании хранилищ для избытков делящихся материалов – мы называли цифру в 50 тонн плутония. Это уникальнейший объект. Он был создан и построен на комбинате. Хранение хранением, но производство есть производство. И это главная задача комбината. Конечно, там много занимаются нашими старыми грехами. Это экологические проблемы… Сейчас большие усилия прилагаются для того, чтобы и сбросы прекратить любых отходов, даже слабоактивных, и постепенно приводить в порядок те территории, которые загрязнены. Это тоже большая сфера деятельности, и она необходима сегодня. Кстати, и американцы вынуждены этой проблемой заниматься.

- Переходим на Горно-химический комбинат. Зачем он был нужен?

- В 50- е годы по ядерному арсеналу мы уступали США больше, чем на порядок. И соответственно по накоплению делящихся материалов для оружия. Как по ура

Темы: рябев

В мире США перебросят на Ближний Восток войска в ответ на "агрессию Ирана" США перебросят на Ближний Восток войска в ответ на "агрессию Ирана"

США отправят дополнительный военный контингент на Ближний Восток в качестве ответа на "агрессию Ирана против Саудовской Аравии", заявил американский министр обороны Марк Эспер.


Культура "Золотого единорога" увидят в четырёх городах России "Золотого единорога" увидят в четырёх городах России

В Москве в кинотеатре "Октябрь" стартовал фестиваль "Золотой единорог". Этот киносмотр – спутник одноимённой премии, вручаемой в Лондоне с 2016 года – престижной награды, которую международное жюри присуждает российским фильмам. В списке российских показов представлены картины в номинации "Лучший зарубежный фильм о России".

Спорт Отличия синего и красного букмекера "Фонбет" Отличия синего и красного букмекера "Фонбет"

В чем разница между легальным и нелегальным букмекером с одним и тем же названием "Фонбет"? Основные отличия двух букмекеров. Как выглядит официальный сайт легальной и нелегальной конторы? Различия в игровом аспекте.