13 ноября 2012, 08:46, Владимир ГУБАРЕВ, г. Саров

Вячеслав Соловьев: "Мы намеревались с помощью ядерных взрывов получать алмазы…"

В составе Федерального ядерного центра России (легендарный «Арзамас-16», КБ-11 и «Кремлёв», а еще раньше – «Приволжская контора») работает пять крупных институтов. Один из них возглавляет Вячеслав Петров

Вячеслав Соловьев: "Мы намеревались с помощью ядерных взрывов получать алмазы…"

– Насколько мне известно, раньше такого института не было?

– Раньше были отделения. Их было несколько. Теоретические: Первое и Второе, а потом появилось и 64-е, техническое. Плюс к этому Математическое отделение с вычислительным центром. Все они были объединены в один институт.

– Странно, в то время идут разговоры о глобальном разоружении, а вы расширяетесь, собираете все силы воедино?!

– Мы не расширялись, а объединились, чтобы более эффективно решать те задачи, которые возникают на современном этапе. Как вы прекрасно понимаете, они ведь стали более сложными. Прошло уже некоторые время, и стало ясно: мы выбрали верный путь – ведь нам приходится решать очень сложные задачи моделирования.

– Для непосвященных хочу пояснить. Когда-то, в начале атомного пути, было два отделения. Их возглавляли Яков Борисович Зельдович и Андрей Дмитриевич Сахаров. Так сказать, атомные бомбы и термоядерное оружие. А вы теперь и «Сахаров» и «Зельдович»?

– Ну, я бы не говорил так… После Сахарова и Зельдовича эти структуры возглавляли другие выдающиеся ученые… Нет, такое сравнение не правомочно! История становления математического и теоретического отделений богата яркими именами ученых. Многие из них – мирового уровня. Ну хотя бы тот же Игорь Евгеньевич Тамм, нобелевский лауреат, или Николай Николаевич Боголюбов… Да всех и не перечислить!.. Это история, которая освещена созвездием великих имен!

– Выходит много книг с воспоминаниями. Пишут их все – от теоретиков до работников секретных служб. Я читаю почти все, что издается. Замечаю одну особенность: все эти книги «ностальгические», если можно так выразиться. Я имею в виду, что все авторы вспоминают о прошлом с грустью, мол, как хорошо им было тогда… Почему? Неужели сейчас менее интересно?

– Нет, конечно. Но тогда была стратегическая цель, государственная задача, которая была приоритетной. А потому было особое отношение к этим работам. Сегодня же акценты несколько сместились, а потому возникли проблемы, которых в прошлом не существовало. В частности, привлечение к нам молодежи. А тогда было понимание важности задачи, которые решают специалисты в центре.

– А сегодня?

– Есть все-таки некоторые события, которые сказались на нашей работе. Прежде всего, это годы «перестройки». Тогда роль ядерного оружия пытались низвести до уровня второстепенного, и были даже попытки утверждать, что ядерное оружие вообще нам не нужно. На какой-то момент ядерное оружие было просто забыто. Мы помним это время, когда нам по полгода не платили зарплату… Сегодня пришло понимание, что роль ядерного оружия по-прежнему является сдерживающим глобальным фактором. Однако документы, принятые в последние годы, предусматривают сокращение арсеналов этого оружия, его оптимизацию, а, следовательно, ликвидируются и некоторые структуры наших ядерных центров. Значит, надо искать новые области исследований, чтобы занять наших специалистов.

– А вы когда сюда приехали?

– В январе 1972 года. Шло несколько стратегических оборонных программ, плюс к этому – разрабатывались очень интересные и необычные проекты.

– Например?

– Получение «бриллиантовых камушков».

– Вспоминаю: физики намеревались с помощью ядерных взрывов получать алмазы…

– И они это делали!.. В одном из проектов и я участвовал. Правда, не в том, где получались технические алмазы, а в создании лазерного оружия.

– О, это уже настоящие «бриллианты»!

– Это вывод лазерного оружия в космос. Американцы развивали глобальную стратегию в этой области, и мы не имели права отставать. Кстати, именно это проект и назывался «бриллиантовые камушки».

– Извините, что я воспринял этот образ слишком уж прямолинейно… Ох, эта секретность!?. Впрочем, главный космический конструктор академик Валентин Петрович Глушко предлагал выводить на орбиты «ядерные мины», но ваш научный руководитель академик Юлий Борисович Харитон категорически возражал, мол, мир тогда будет поставлен на грань войны, и предотвратить ее уже не будет возможно… И все-таки такие «мины» у вас разрабатывались?

– Нет, я занимался другим. Это был газодинамический лазер. Он находился на Земле, но мог поражать аппараты, которые работали в космосе. Но в накачке лазера использовались ядерные взрывы. Так что проект был весьма необычный.

– Но осуществимый?

– При желании все можно осуществить… Очень интересные проекты тогда осуществлялись. К примеру, вместе с Курчатовским институтом и академиком Велиховым изучали использование ядерных взрывов в специальных камерах для получения энергии. Еще одно направление – те же взрывы для накачки газодинамического лазера. Или же получение трансурановых элементов в таких камерах. Подобными проектами мы и занимались. Создали в Северодвинске специальную камеру. Ее расчеты я проводил, и взрывы в ней обосновывал. Камеру привели на полигон, там проверяли ее работоспособность. Вначале подорвали тонну взрывчатки. А затем должны уже были приступить к проведению в ней ядерных взрывов. Но потом ситуация коренным образом изменилась, и эти проекты были остановлены. В общем, фантастика! Без нее сегодня не было бы многих систем. Поначалу новые разработки воспринимаются скептически. Кто-то говорит, что это фантастика, другие говорят, что реализовать идею невозможно… Наш проект казался фантастическим, но он не получил развития не по «техническим» причинам, а чисто «политическим». Однако многие идеи, которые были в нем заложены, были потом реализованы во всевозможных других установках и системах. Они не столь масштабны, но выходы были в практику вполне конкретные.

– А такой проект может быть реализован в будущем?

– Как специалист, который занимался взрывной энергетикой, понимаю, что реализовать его возможно, но делать этого не нужно, так как есть другие энергетические проекты, которые более выгодны. Но фантазия и фантастика движет науку, и я убедился в этом на собственном опыте.

– Вы как сюда попали?

– Я окончил Казанский университет. Кафедра технической физики. Был дипломником у Льва Давидовича Альтшуллера. Потом меня пригласили сюда.

– Значит, хорошо учились?

– С отличием окончил университет.

– В нынешний приезд сюда я вдруг ощутил страх. Прошелся по Музею оружия, увидел – ядерные торпеды, ядерные боеголовки, ядерные боевые части, ядерные бомбы… Они создавались как раз в семидесятые годы, когда вы сюда попали… Вам когда-нибудь было страшно?

– Нет. Я знал, что Россия ни разу ядерное оружие не применяла. Оно всегда было оружием сдерживания. И это нас вдохновляло, поддерживало в наших работах. Я участвовал в испытаниях ядерных зарядов, был В Казахстане, на Семипалатинском полигоне и на Новой Земле. Я знаю все три ядерных полигона. Было интересно, но не страшно… Только в 70-е годы мы вышли на паритет с Америкой, а до этого была гонка. Американцы пытались завоевать преимущество в ядерном вооружении.

– Как вы оцениваете эту гонку? Есть ли в ней наша вина?

– Мы были в роли догоняющих. Появлялись данные о разработке американцами новых систем, новых видов ядерного оружия, и наши ученые тут же включались в аналогичные работы. И мы гордились, что наши образцы по некоторым характеристикам не только не уступали американским, но и превосходили их. Наше ядерное оружие ни в чем не уступает американским боеприпасам, и мы уверены и в его надежности, и в его эффективности. Важно, что средств на это мы затрачивали намного меньше.

– Одно время в Саров приезжало много американцев – одна делегация за другой. Проводилось много совместных экспериментов. Это все-таки была действительно полезная форма сотрудничества, или для них главная цель: познание нашего ядерного потенциала?

– На начальном этапе американцы щедро финансировали сотрудничество. Сеть была разбросана широко. Они старались понять, на каком уровне мы находимся. В процессе совместных исследований, анализе работ и оценки их, американцы поняли, что по ряду направлений мы идем впереди. И сотрудничество стало по-настоящему научно-техническим, то есть полезным для обеих сторон. Мы получили очень интересные и важные результаты, и об этом мы тоже говорим с гордостью.

– Все-таки в начале 90-х годов процветало «политическое разгильдяйство», и в какой-то степени вы его сдерживали?

– Контакты с американцами, на мой взгляд, позволяли политикам того времени лучше понимать роль ядерного оружия в современном мире. Я впервые попал в Америку в 1992 году. Это была одна из первых делегаций Росатома. В Бостонском университете была организована учеба по организации венчурного бизнеса. Это создание венчурных кампаний, организация этого бизнеса. Мы знакомились с американской системой научного бизнеса.

– Но вы как попали в эту делегацию?!

– Для меня это было совершенно неожиданно, поскольку я занимался весьма секретными работами. Нам запрещалось выезжать даже в Москву, когда там проходили какие-то крупные международные мероприятия. Кстати, в делегации был и Георгий Рыкованов, нынешний научный руководитель Уральского ядерного центра, академик.

– Пригодилась та учеба?

– Не очень. Венчурный бизнес в России до сих пор не организован. Но, как все устроено в Америке, мы узнали. Я был руководителем ряда проектов по международному сотрудничеству, и в какой-то степени тот американский опыт оказался полезным. Но сама по себе поездка в Америку была очень интересной.

– Америка… Америка… Откройте одну тайну, которая вам хорошо известна. Мы были дружны с академиком и министром Михайловым. Когда его снимали с работы – так случилось, я оказался рядом. И он мне сказал тогда, что одна из причин этого – суперкомпьютер, который был установлен у вас в обход американских запретов. Это тот самый компьютер, которым, по-моему, вы гордитесь до сих пор. Американцы требовали, что мы убрали из Центра эту машину, но Михайлов не соглашался, за что и поплатился должностью министра. Стоила ли игра свеч?

– История вполне реальна. Сюда были поставлены машины, которые были использованы в работах по ядерному оружию. Но роль ее в нашей деятельности преувеличивать не стоит. Очень быстро у нас начали появляться машины иного класса. Понятно, что компоновались они из зарубежных компонентов, но топология, архитектура этих машин была создана нашими специалистами. Сегодня эти работы мы активно продолжаем, и создаем современные машины, которые не уступают американским по производительности.

– Когда были прекращены испытания ядерного оружия, то пошел разговор о том, что невозможно моделировать их. Вы – ключевой человек в этой области, а потому я хочу спросить вас: вы можете гарантировать сегодня надежность нашего ядерного оружия?

– Мы работаем как раз во имя высоких гарантий надежности, безопасности и эффективности нашего ядерного оружия. А возможность имитационного моделирования, как мы говорим, и создания виртуальных испытаний сегодня несоизмеримы даже с уровнем начала этого века. То есть мощности вычислительных машин растут на порядок за три-четыре года, и, конечно же, это позволяет нам сегодня более детально моделировать наши разработки.

– Испытания идут непрерывно?

– Ядерное оружие – это особая материя, которая требует очень чуткого и внимательного отношения. Есть такое понятие «дрейф технологий». Меняются свойства материалов, их производители. Иногда это едва заметно, чуть-чуть, но нужно анализировать: как это влияет на наши боеприпасы. Понятно, что у них есть срок службы. Они снимаются с дежурства, обновляются, восстанавливаются и так далее…

– В общем, качество не снижается?

– Конечно.

– Вы адсорбируете все новое, что появляется в науке и технике, в промышленности. Но сами-то что-то даете в ответ?

– У нас сейчас реализуется президентский проект по суперкомпьютерным технологиям и системам для промышленности. Это создание отечественных программных продуктов, которые работали бы на десятках тысячах процессорах. Работа поначалу, конечно же, предназначалась для наших целей, но теперь мы адаптируем ее для гражданской промышленности. И сегодня по этому проекту с нами работает более сорока предприятий. Есть базовые отрасли, с которыми у нас тесное сотрудничество. Это энергетика, автомобильная промышленность, авиация и космос. Мы поставляем машины, которые изготовляем здесь в центре. Комплектующие покупаем на рынке. Вместе с машинами поставляем на предприятия программное обеспечение.

– Есть один «странный» вопрос… Я недавно побывал на фирме академика Решетнева…

– Знаю. Это Красноярск-26.

– И там я поинтересовался: можем ли мы сегодня делать спутники без импортного оборудования и приборов? Мне ответили: нет, не можем…

– Это известная проблема. Сегодня, к сожалению, Россия не делает электронные приборы и электронные элементные системы, стойкие к воздействиям космоса. Поэтому наши аппараты имеют очень небольшой ресурс. Это одна из больших проблем, которые нашей промышленностью необходимо решать.

– Поэтому я и спрашиваю вас: можем ли мы сегодня делать ядерные боеприпасы без зарубежных комплектующих?

– Пока можем. Все делается на российских приборах и материалах. Мы можем гарантировать, что в этой области у нас пока все нормально.

– Спасибо. Это очень важно… В самом начале «Атомного проекта СССР» Юлий Борисович Харитон сказал, что ему в КБ-11 нужно сорок сотрудников. Причем эта цифра казалась ему тогда очень большой… Сейчас у вас почти 20 тысяч. Расширяетесь?

– В последние годы нет. Был период, когда мы сократились – с 24 тысяч сотрудников до 18 с половиной. Эта численность поддерживается уже несколько лет. Расширяться не нужно, а выводить сотрудников из центра некуда, так как в Сарове нет предприятий, где требовались бы столь высококвалифицированные кадры. И одна из задач, которая стоит сегодня перед руководством центра, – это создание новых рабочих мест, в том числе и в городе. К 2020 году нам предстоит вдвое сократить число работников, которые непосредственно занимаются разработкой и облуживанием ядерного оружия, а вторая половина персонала должна работать на гражданские отрасли и в интересах обороны, не связанных с ядерным оружием. У нас достаточно активно развиваются программы, связанные с созданием обычных вооружений. Есть целый ряд задач, где наши специалисты и машины востребованы.

– Я иногда спрашивал раньше: что есть в современном мире сложнее ядерного оружия? И получал ответ от разных людей – будь то академики Харитон и Негин или Аврорин и Литвинов – мол, ничего сложнее нет. Это было давно. А сейчас как вы ответите на этот вопрос: появилось что-то сложнее, чем ядерный боеприпас?

– Когда вы знаете, как он устроен и как он работает, то он уже не кажется таким сложным… Но в физике всегда есть много непонятого, много неясного.

– Например?

– Темная материя…

– Стоп! Я понял, что мы сейчас можем уйти в такие дебри, что уже и не сможем выбраться?

– Тогда скажу проще: все, что нам неведомо и необъяснимо, сложнее, чем ядерное оружие, о котором мы уже знаем достаточно много…

Темы: ученый


Общество Шеф-редактор журнала Мазурин и его коммерческие коллеги доигрались до уголовки? Шеф-редактор журнала Мазурин и его коммерческие коллеги доигрались до уголовки?

Как сообщили сегодня несколько телеграмм-каналов, в редакции российского "Форбс" проходят обыски в рамках расследования возможного дела, возбужденного по статье о мошенничестве.

Культура Огонь, мерцающий в сосуде Огонь, мерцающий в сосуде

В пятницу, 15 ноября, на канале "ТВ Центр" в 8.00 смотрите документальный фильм "Александра Завьялова. Затворница", посвящённый актрисе, запомнившейся зрителям нескольких поколений в роли стрелочницы Зинки из "Алёшкиной любви" (1961) и Пистимеи из сериала "Тени исчезают в полночь" (1971), после которого она не появлялась на экране до 1992 года, когда сыграла свою последнюю героиню – секретаршу Раечку в "Белых одеждах".

Спорт Колобков рассказал об итогах проверки московской антидопинговой лаборатории Колобков рассказал об итогах проверки московской антидопинговой лаборатории

Эксперты, которые изучали ситуацию вокруг московской антидопинговой лаборатории, не нашли подтверждений тому, что результаты тестов удаляли. Об этом сообщил министр спорта России Павел Колобков.