23 января 2013, 14:17, Валентин КУРБАТОВ, ПСКОВ

Министр «Сальери» сыпал яд…

И взвившись, занавес шумит…

Александр Пушкин

Близится февраль и с ним уже привычное нетерпение сердца – скоро Пушкинский театральный фестиваль (с 5 по 10 февраля). Уже двадцатый! А давно ли, когда он затевался в 1994 году, казалось, что только до 200-летнего пушкинского юбилея затеи и хватит (много ли у Александра Сергеевича драматургии-то?). Пожить в свете Пушкина, собраться вокруг него, поглядеть, как выходила его душа из похожего хаоса времени, да и с Богом дальше.

Но нажитое за пять лет оказалось так радостно полно, что не одному Петербургскому Пушкинскому центру, не одному Владимиру Рецептеру, создавшему фестиваль, а и министерскому начальству, и тем режиссерам, кто успел узнать отраву пушкинской свободы, и – особенно – зрителю уже стало ясно, что остановиться было бы грешно. И вот – двадцатый!

«Чему, чему свидетели мы были!» Сколько раз терял рассудок сын вполне нынешнего (да, кажется, и особенно – нынешнего) расчетливого века Герман, ища в Обуховской больнице, где он ошибся в своем финансовом «проекте» «Тройка, семерка, туз»! Сколько раз министр культуры «Сальери» сыпал яд в стакан Моцарта, чтобы сделать культуру прогнозируемой, а бюджетную смету оптимизированно удобной (сделал – получи по труду), или жадно лепил с еще не остывшего моцартовского лица гипсовую маску и поворачивал ее к нам. Вот каким нужен гений – маской, памятником, но не живым, не живым! А Моцарт – или летел ликующим 13-летним мальчиком под битловскую музыку в счастливом танце («О, Моцарт! Моцарт!»), или сгребал бутылки и закуску с обкомовского стола и совал нищему: «Пей за мое здоровье!»

А Борис! Борис! О, когда-нибудь «монах трудолюбивый» от театральной критики «затеплит свою лампаду» и по одним фестивальным постановкам «Бориса Годунова» напишет политическую историю больных лет России. Старик Пимен постепенно будет оставлять перо летописца для пишущей машинки, а там и компьютера, Самозванец перед походом пойдет вырывать микрофоны телекамер и в броском ток-шоу завоевывать наши голоса, как в президентской гонке. Борис переоденется в двубортный костюм от кремлевского портного и устало предупредит охрану, чтобы глядели в оба, потому что сегодня «всем вольный вход, все гости дорогие». И все равно не устоит, и его поволокут в схиму со всей неопрятностью заказного убийства, и скоро боярин Пушкин («Противен мне род Пушкиных мятежный») уже будет кричать с мавзолея: «Московские граждане! Мир ведает, сколь много вы терпели под властию жестокого пришельца», а мужик из оппозиции уже будет звать по «мобиле» своих коллег в разных концах Москвы: «В Кремль, в царские палаты! Ступай вязать Борисова щенка!» А мы в зале будем бледнеть от нечаянной опасности, как невольные свидетели того, чем свидетелем быть нельзя. И с облегчением будем ждать безопасных «Барышню-крестьянку», «Спящую царевну», «Египетские ночи».

Сейчас я перебираю успевшие пожелтеть программки, как счастливый скупой рыцарь. И «минувшее проходит предо мною, волнуясь, как море-океан». Хотя волнуюсь я, а не минувшее.

Какое счастье подарил нам Пушкин за краткое с ним изгнанническое землячество, не поминая зла за лучшие, как оказалось, два года своей жизни в Михайловском. А мы еще привередничаем и в местных интернет-опросах сетуем, вполне в духе родного потребительского времени, что нас обходят столичной культурой, которая полагается единственно достойной этого имени. Это мы-то, видевшие работы Петра Фоменко и Эймунтаса Някрошюса, Деклана Доннеллана и Олега Ефремова, Анатолия Васильева и Юрия Любимова.

А лабораторию-то творческую, работавшую на фестивале, забыть ли? Это кипение страстей при обсуждении спектаклей? Эти дорогие пушкинские открытия, которые иногда делались прямо тут – в пылу спора, когда сталкивались Валентин Непомнящий и Сергей Фомичев, Станислав Рассадин и Александр Свободин. И радостное сознание, что у театрального Пушкина еще нет традиции, а то вот у Чехова и Островского она есть – и театр, и публика уж чуть не в невольниках у нее (попробуй – посягни!), а перед Пушкиным мы свободны. И дорогие уроки «технологии»: ты, конечно, сначала «разбери» Пушкина, но собери потом по своему закону (но закону, а не произволу). И шутливо рождающиеся «классификации», что Гоголь – комический Пушкин, Островский – купеческий, Чехов – интеллигентский, Булгаков – «белогвардейский», но Пушкин, Пушкин – и, значит, не пора ли звать на фестиваль всех.

Подлинно – в нем мы содержимся все. И в пору духовного разорения с ним все не сироты. И уж теперь точно видишь, что двадцать лет – это только юность Пушкинского театра в России.

Это Гете писал: «Шекспир и несть ему конца!» Вот и Пушкину – несть!

Февраль… Никаких чернил и плача. В театр! В театр!


Политика В Кремле рассказали, чего ждут от нового президента Украины В Кремле рассказали, чего ждут от нового президента Украины

Кремль надеется, что новый президент Украины не будет принадлежать к "партии войны", заявил пресс-секретарь главы государства Дмитрий Песков.


Культура 25 лет "Золотой маски" не прошли даром. 25 лет "Золотой маски" не прошли даром.

За это время она окрепла, обросла верными спонсорами и друзьями, выработала свой код близкий к новому европейскому театру, потеснила стареющих режиссеров, исповедующих психологический театр, избавилась от вредных критиков, встающих на пути всероссийской национальной премии, поскольку ее авторитет стал непререкаемым.

Спорт Овечкин о драке со Свечниковым: он вызвал меня на поединок, я ответил Овечкин о драке со Свечниковым: он вызвал меня на поединок, я ответил

Напомним, что нападающий "Вашингтон Кэпиталз" Александр Овечкин на одиннадцатой минуте матча с "Каролиной Хэррикейнз" подрался с игроком этой команды, Андреем Свечниковым.