6 ноября 2013, 15:28, Юрий Беликов Пермь

Иисус из СССР

В детстве Витя тонул в Каме. Неподалеку от графских развалин Усолья, которые он облазил вдоль и поперек. Его дядька спас. А мальчик уже зачерпывал глазами многослойную воду. Может, оттого в его фильмах так много слоистости – видимого и н

В моей памяти он возник в начале 90-х, залетевший в Пермь невесть откуда. Весь – как потемневшая икона. Пробовал себя в сочинительстве. Временами, точно водяной знак, проступал в компаниях местной и заезжей богемы. При этом не пил. Это удивляло. Потом вдруг выяснилось: мой знакомый – режиссер блистательного фильма конца 80-х о поэте Юрии Влодове «Я Вам пишу, Ваше Величество», показанного по ЦТ.

Обычно из Перми уезжают в Москву. Виктор воротился в Пермь. Оказывается, в свое время он был знаменитым актером в пространстве от Вятки до Парижа. Часто бывал дома у кинорежиссера Элема Климова, которого считает своим учителем. Был дружен с Олегом Далем. Знал Анатолия Эфроса, Олега Ефремова… Но и этот слой – не последний. Там, на самом донышке, потрескавшимся золотом открылось изначальное – он первым в СССР сыграл роль Иисуса Христа. Вот вам и черная доска!

– Виктор, неужели это было возможно – сыграть Христа в советские времена?

– В Москве конца 70-х случайно или не случайно сгорели подвалы возле метро «Павелецкая», где должны были располагаться ТРЭМ – театрально-режиссерские мастерские. Но после того как все подвалы пожарные залили, режиссер, ныне покойный Игорь Васильев нашел там со своими единомышленниками наш плавающий сундук, в котором были костюмы. Вот этот сундук и возродил гремевшую по тем временам в Москве студию-лабораторию Игоря Васильева, расположившуюся в одной из столичных коммуналок. Сундук открыли, тряпки просушили и с ходу начали репетиции. Спектакль назывался «Действо XVII столетия». Оно сидит во мне пожизненно и, по сути, именно с него началась моя актерская карьера. XVII столетие – это, как ты понимаешь, времена царя Алексея Михайловича, момент раскола на Никона и Аввакума. Весь спектакль был основан на документах – письмах исторических персонажей и текстах из Евангелия. Репетировали мы год. Я играл Иисуса Христа, Иова и Алексея Михайловича. Нехило, да?

– Я бы даже сказал: опрометчиво…

– Уже став стариками, крестники мои – Игорь Васильев, Эмиль Левин и другие – начали признаваться, что весь этот год и предшествующий ему год моего актерства в Кишиневе готовили меня к испытаниям, и что я выдержал все… Действительно, тексты, которые я произносил, производили сильное впечатление. Впрочем, как и весь спектакль. В комнату коммунальной квартиры вмещалось до 100 зрителей. На полу горели свечи – не восковые, а парафиновые. Все же это не храм, а квартира. Мои старшие товарищи бились надо мной, чтобы я ничего не играл, а читал тексты точно и грамотно. Потом, после спектакля, меня и других участников «Действа…» забирали в милицию.

– По поводу чего?

– Актеры произносят религиозные тексты. По комнате ходит Иисус. Никто не пьет. Подозрительно. Что за сборище? Секта – не секта? На дворе 1978–79-й годы. Жалобу писал живший в этой же коммуналке милиционер-алкаш, вышедший на заслуженный отдых. Потом нас отпускали. Зрителями в том числе были священники, монахи. Например, отец Александр Мень. И тяжелый разговор-то шел после спектаклей о том, как мы сподобились читать евангельские тексты. Но наш театр назывался «Лаборатория документа», и мы не позволяли отсебятины. Кроме Евангелия это были письма Алексея Михайловича и Аввакума.

– А как реагировали священники?

– Они разделились. Одни поддерживали нас. Другие крестились во время спектакля. Нужно помнить, что по тем временам храмы-то в основном были закрыты. Люди боялись ходить в церковь. А тут как бы театр…

– Ты был первым в СССР, сыгравшим роль Иисуса?

– В СССР – сто процентов. Потом уже появились – сначала в Театре Моссовета – рок-опера «Иисус – суперзвезда», затем – Иешуа на Таганке в спектакле «Мастер и Маргарита», который поставил Юрий Любимов по инсценировке пермяка Владимира Дьячина. Я уж не говорю про нынешние телевоплощения Христа – например, в лице Сергея Безрукова.

– Как преломилась эта роль в ходе твоей жизни?

– Однажды я пришел к такой простой формуле: смысл жизни – чтобы быть и отметить тех людей, рядом с которыми ты живешь. И вот тут-то началось почти сразу же после роли Иисуса. Я, еще не остыв от произношения текста, стою в повязке и тунике. А на полу, среди наших дорожек и свечек, сидит автор поэмы «Москва – Петушки» Венедикт Ерофеев с женой Галей. Мы обсуждаем спектакль. И вдруг он неожиданно достает из сумки рукопись на папиросной бумаге и, обращаясь ко мне, говорит: «Здесь моя пьеса. Я тебе ее даю!» Почему мне, когда тут Игорь Васильев, актер и режиссер МХАТа, Эмиль Левин, тоже режиссер? И я понял, что возникла задача воплотить «Вальпургиеву ночь» Вени Ерофеева. И вот, суя эту пьесу то Олегу Ефремову, то Марку Захарову, то в Театр имени Пушкина, куда меня уже пригласили в качестве актера, я почувствовал, что на мне – груз ответственности за ее сценическую жизнь. Как правило, прочитав пьесу, режиссеры не осмеливались ее ставить. И вот иду я ночью после спектакля по Большой Бронной, а навстречу – Володя Портнов, знакомый мне еще по театру в Кирове, а сейчас принявший Театр на Малой Бронной. А тогда я был в фаворе – получил известность по всей Москве, к тому же стал лауреатом столичной премии за воплощение одной из ролей. И я сказал: «Вот тебе пьеса, которую ты должен поставить!» Кроме того, я понимал, что Веня скоро умрет. «Надо, чтобы он увидел постановку пьесы!»

Так в СССР произошла премьера «Вальпургиевой ночи».

– Каким тебе запомнился Ерофеев?

– Да шебутной! От него исходило ощущение праздника. Но, возвращаясь к твоему предыдущему вопросу, не могу не вспомнить еще один случай. Я пришел в гости к поэтессе Тоне Ростовой. Смотрю, у нее мужик. В фуфайке. Мы разговорились. Он: «А я тебя узнал. Ты же – Христос!» Я-то потом понял, как для него это было важно – для человека, который всю жизнь создавал поэтическую эпопею «Люди и боги», уже тогда сочинивший: «А может быть, Христос писал стихи? Плел сети из волшебной чепухи…» Вот так начались наши встречи и разговоры с «Королем поэтов» Юрием Влодовым.

Он давай меня расспрашивать про Пермь, Березники, Соликамск, Чусовой, Кунгур. Память у него была – цепкая, как репей. Оказывается, в этих городах прошла послевоенная юность Влодова. Блатной мир Урала он знал наизусть. И если у Вени Ерофеева была жена Галя, то Влодов – всегда один. При всех его женщинах, которые при нем существовали. Эдакий сторож России из пьесы абсурда. В вечной своей фуфайке или куртке. То сторожит Театр имени Вахтангова, то топит печь на переделкинской даче какого-нибудь советского классика, съехавшего в столицу на зиму. Так и живет – скитаясь. Мы подружились. Он приходил ко мне в театр, смотрел, где гримерка и говорил: «Ну, ты здесь можешь спать. У тебя тут такая кушетка!»

– И тогда ты снял о нем фильм «Я Вам пишу, Ваше Величество», хотя в титрах твое имя не значилось…

– Это был драматический период конца 80-х. В стране – разброд. И у меня тоже начала ломаться актерская судьба. Я сразу понял, что мне в театре делать нечего, потому что играть водевили…

– После Христа, Иова и Алексея Михайловича?..

– Ну да. Я уже внутренне не мог себя перебороть. Начал пить, но все равно продолжал ходить на работу в театр, осознавая всю бессмысленность своего актерского существования. К этому добавились раздрызги в семье. А у меня – девушка, у которой – подвязки на телевидении. Отец ее знаком с господами Попцовым и Лысенко, которые организовывали новый телеканал ОРТ. Я говорю: «Давай снимем фильм про «Короля поэтов»?» Наташа грамотно написала заявку. Я срежиссировал, пригласил актера Рогволда Суховерко – он считался суперзвездой по чтению стихов. Я ему сказал: «Денег нет, но есть тексты». Суховерко ухватил глазами стихи Влодова, они ему необычайно понравились. И он озвучил их из любви к поэзии. И цензоры фильм пропустили.

Так как Лысенко и Попцов были на волне и в обществе царила некая атака дискуссионности, то все восприняли нашу картину как хорошее кино. Что касается отсутствия моего имени в титрах, то там были свои игры. В той ситуации мне было важно толкануть Влодова и сам фильм как идею. А впишут меня или не впишут…

И когда премьера состоялась, вся страна узнала, кто такой Влодов. Бродячий гений, «Король поэтов», вступивший в переписку с королем Швеции Карлом ХVI Густавом и получивший от него ответ о «предоставлении нравственного убежища».

После премьеры на одной из московских квартир состоялась пьянка. И вот тогда, может быть, впервые возник разговор: «А как снимать поэзию?» Я предложил: «У меня есть подозрение, что надо снимать поэтические клипы». До берлинского международного фестиваля «Зебра», возросшего на подобных фильмах, были еще десятилетия. А в России это уже зарождалось. Однако идея у нас не прижилась. Страну захлестнуло петлей политики. И я вынужден был возвратиться в Пермь, как в ракушку.

И как она тебе, эта ракушка, после приращения к Москве? Я помню: в тебе ощущалась какая-то потерянность…

– Не просто потерянность – я умер… Несколько раз я еще съездил в столицу. Но вдруг в какой-то момент понял: все. На сцену я больше не выйду. Я пробовал начать с чистого листа. Попытался писать рассказы. Я ощущал себя внутренним эмигрантом на родине. Помню, как, стоя на эскалаторе московского метро, Олег Даль, который тоже был в качестве зрителя на нашем «Действе…», сказал мне такую фразу: «Все мои мечты и желание что-то создать, в том числе свой театр, упираются в то, что я не могу ни одно дело довести до конца. Если ты, Витя, доведешь хоть одно дело до конца, ты поймешь тогда, в чем смысл творчества». Факт результата очень важен. Особенно после тридцати. Вот это я запомнил на всю жизнь!

– Самое время поговорить о результатах. Я посмотрел твой трехминутный фильм «143-й вагон» по стихам Владислава Дрожащих. Мне понравилось то, что ты не начал иллюстрировать читаемый автором отрывок, а предложил зрителю свиток визуальных ассоциаций. То есть в некотором роде вернулся к тому, что когда-то начал в картине о Влодове. Как ты смотришь на перспективу самой идеи поэтических фильмов?

– Это замечательная идея. И то, что в США или Германии вылилось в целое направление, у нас в России пока оценивается на уровне коммерции. Это новый визуальный ряд, который сейчас для поэзии-то, может быть, даже предпочтительней, чем просто читать стихи. Хотя живое слово поэта никто не отменит.

– И этот фильм, выбранный из трех миллионов заявок, был включен в конкурс фестиваля «Зебра». Тебя пригласили в Берлин. Но оказалось, режиссер Виктор Наймушин стал невыездным. Как это произошло?

– Я добрался до Екатеринбурга, явился в консульство для оформления документов. А там – очередь. Честно скажу: я – с похмелья. Но побрился, надушился одеколоном. Ко мне, как в пьесе Леонида Андреева, подходит Некто в сером – по виду фээсбэшник: «Вы как-то не очень хорошо выглядите». – «Я с поезда. Какие ко мне претензии? Вот назначили время. А время прошло. Жду. Уже мучаюсь». Он: «Тут всем надо ждать. Давай иди – завтра придешь» Я: «Куда завтра? Мне сегодня уезжать надо…» Он: «Почему с бородой? Надо бритым сюда приходить!» «Как бритым, если я и на документах – с бородой?! Вы, наверное, не можете справиться с наплывом людей и пытаетесь таким образом человека отшить – затягиваете оформление документов?» Он, принюхиваясь: «От тебя еще и перегаром несет!» Я: «А чем от меня должно нести? Я еще не опохмелился даже!» Ну, завел он меня. И надо было мне сделать одну глупость. Я разозлился и хлопнул дверью. А на двери – зеркало. Оно оборвалось. И зазвенело за моей спиной. Я понял: надо срочно рвать отсюда! И сообразил: нужно бежать вверх, а не в лифт. Тут выскочила охрана – и в лифт на перехват. Я – наверху. А здание высокое. Народ в лифт заходит. Я – с ним. Спустился. Смотрю: они заскакивают вверх по пожарной лестнице меня искать. Я с народом быстро выскочил на улицу: «Фухх!» В общем, съездил я в Германию. «Едут-едут по Берлину наши казаки…» Я знаю, что «143-й вагон» был на берлинском фестивале номинирован. Но, по его условиям, присутствие авторов в этом случае обязательно. Так я вновь обрушил зеркало своей жизни…

– С другой стороны, здесь, в Перми, ты обрел редкого единомышленника – кинооператора Сергея Проскурякова, работавшего с Александром Сокуровым, и практически все ваши фильмы – «Опаньки», «Эпитафия к жизни», «Горько», «Отцы и дети Пермского края» – получили кинематографические призы и дипломы, да и прочную симпатию зрителей. И это, несмотря на то, что поколение свое ты называешь «улетевшим». Чем ты объясняешь, что это поколение «улетело»?

– Наше поколение когда-то даже не попросили хотя бы подготовить молодежь. Как при любой революции (а она все же произошла), сменились жизненные ценности. Если даже в самой кастовой зоне они поменялись, что же говорить про остальных? Наконец-то сейчас так называемые «отцы» из нашего с Сергеем фильма пытаются найти общий язык с нынешними «детьми».

– В «Эпитафии к жизни» ты озвучиваешь фразу Осоргина: «Наш мозг – не фильм, а светочувствительный песок». Я сейчас подумал, что ее можно взять эпиграфом ко всему, что вы с Сергеем делаете…

– Критики, наконец, нашли определение: это неформатное кино. А ведь оно было давно, просто не знали, как его назвать. В этом смысле своим учителем я считаю Элема Климова, с которым я был близко знаком и дружен. Когда его фильм «Агония» валялся на полке, и он долго переделывал его, в том числе пробовал и меня пересниматься на одну из личностей, тогда-то как раз и возникло впервые в игровом фильме документальное кино. Многие документальные кадры в «Агонии» дополнены живыми кадрами. Их никто не отличит. Монтажеры там все сделали классно! Я иногда говорю: «Элем первым начал, а я продолжил игровые сцены в документальном кино». В «Эпитафии к жизни» мне это нужно было потому, что я понимал: у меня нет архивов. И вместо них я предложил зрителю игру в документальном кино. Почему нас с Сергеем называют новаторами? Если уж говорить по поводу «Отцов и детей…», то смысл заключается в том, что мы монтируем фильм как документальный, а потом начинаем его перечеркивать, издеваться сами над собой – вносить анимацию и всяческие стебы. И чем больше мы издеваемся, тем больше нас не понимают братья-кинематографисты. Конечно, нам в Москве сказали: «Ребята, что вы делаете?! Нужно оформлять ваши авторские права». Я говорю: «На фиг! Пусть хватают приемы, но про самый главный прием мы не рассказываем».

– Почему ты остановился в своем выборе на пермском скульпторе Николае Хромове, сыгравшем (или прожившем?) в твоем фильме главную роль – писателя Михаила Осоргина?

– Сначала я не знал, как к Хромову подойти. Но он попался у меня однажды, когда я его попросил: «Слушай, Коля, ты – председатель здешнего Союза художников и друг Льва Давыдычева, написавшего некогда знаменитого «Ивана Семенова, второклассника и второгодника». Время прошло, но никто так и не сделал памятника Ивану Семенову». Он посмотрел мне в глаза полутрезвым взглядом и сказал: «Я сделаю!» Это – еще до «Эпитафии к жизни». И он сделал. Иван Семенов, из мягкого известкового камня, стоит в Перми с портфельчиком у театра кукол. И это для меня дороже и мощнее, чем что-то иное. Я понял, что Хромов – внутренне почвенник. После этого я пришел к нему: «Хочу тебя попробовать на роль Осоргина». Он: «Ты знаешь, я месяц назад как раз Осоргина читал». Я говорю: «Все!» Дальше, конечно, – испуг. Потом он все-таки согласился: «Только слов не надо». Первый съемочный день был трудным. Страх над ним довлел. Все-таки – среди профессионалов-артистов. Но затем успокоился: «Ну я понял, про что и как кино снимается». Скульптор, он пластически представлял, как нужно обращаться с материалом. А его натура сама сыграла.

– В конце фильма Осоргин-Хромов прыгает в Каму. Он действительно прыгал?

– Два раза. Бегал-бегал. «Может, – говорит, не надо?» Я: «Другого финала не может быть. Ты должен, как пришел в начале фильма из Камы, так в Каму и уйти».

– И вот здесь я попробую задать вопрос, на который нет однозначного ответа. Как ты относишься к тому (это связано не только с твоими фильмами), что актеры, играющие нечто трагическое, потом уходят из жизни, как это произошло с Хромовым?.. С ними случается что-то похожее. Можно ведь и так сказать, глядя на последний кадр с участием Николая Хромова: «Он прыгнул в воды Леты».

– Когда я играл «Действо ХVII столетия», в конце моего монолога были такие слова. Они – из Евангелия: «Где был ты, когда полагались основания Земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? Знаешь ли ты уставы Неба и можешь ли установить господство его на Земле? Скажи, если знаешь все это…» Ты очень интересный вопрос задал. Вот сейчас мы приблизились к понятию «нанотехнологии». Наконец-то среди жесткости мира как матрицы мы начали задумываться о душе. Понимаем, что есть нечто энергетическое, что передается без слов. Поэзия, кстати, по своим энергетическим свойствам стоит на первом месте. Актерское ремесло – это номер два. Театр ничем нельзя заменить по энергетическому впитыванию и взаимообмену боли. Это и в храме происходит. Но почему я их называю фарисеями – многих нынешних попов? Потому что они не за тем туда пришли. «Ну и я тебя простил!..» Не впитывают они энергетически тех, кого должны простить. Человеку надо помочь и освободить его, а ты Мессию исполняешь! Да кто тебе право такое дал?! Ты в попы с улицы пришел и пытаешься прикидываться перед бабушками. Мы опять создаем некий мираж условностей, забывая об энергетическом обмене. С годами это все больше понятней. 

Источник: Юрий Беликов Пермь Темы: Иисус Христос актер Виктор Наймушин

В мире National Interest рассказал, почему НАТО следует бояться С-400 National Interest рассказал, почему НАТО следует бояться С-400

США и их союзникам по НАТО следует опасаться зенитных ракетных комплексов С-400 из-за возможности их применения в качестве средства борьбы в экономической войне, пишет National Interest.


Общество Более пяти миллионов человек вышли на праздничные гуляния в День России Более пяти миллионов человек вышли на праздничные гуляния в День России

Более пяти миллионов человек приняли участие в праздничных мероприятиях в честь Дня России по всей стране, сообщила официальный представитель МВД России Ирина Волк.

Культура Кинематографисты "прочитают" тексты по-своему Кинематографисты "прочитают" тексты по-своему

В Москве впервые пройдёт кинофестиваль экранизаций "Читка", в программе которого представлены и законченные, и ещё не законченные фильмы.