31 декабря 2013, 22:00, Илья МЕДОВОЙ

Владимир и Полина Любаровы: «Нам нравится, что мы разные художники»

Два художника в одной семье – очень даже неплохо. Это доказывают отец и дочь Любаровы. Владимир Любаров – автор знаменитой серии «Деревня Перемилово». Художник-дизайнер Полина Любарова работает в издательствах. Они выпустили с

Владимир и Полина Любаровы: «Нам нравится, что мы разные художники»

ДОСЬЕ

ОТЕЦ:

Владимир ЛЮБАРОВ книжный график, оформивший более ста книг, и живописец. Родился в 1944 году. На протяжении многих лет был главным художником журнала «Химия и жизнь» и издательства «Текст». В 1992 году резко изменил свою жизнь, переехал в деревню и занялся живописью. В результате появилась серия «Деревня Перемилово», серии «Город Щипок», «Амстердам» и «Еврейское счастье», принесшие ему всемирную известность.

ДОЧЬ:

Полина ЛЮБАРОВА. Родилась в Москве. После окончания средней школы и студии изобразительных искусств поступила на факультет художественно-технического оформления печатной продукции Московского Полиграфического института. Параллельно с учебой работала в редакциях различных журналов. В настоящее время работает художником-дизайнером в издательствах.



Владимир ЛЮБАРОВ (В.Л.): Полина была еще маленькой кнопкой, только-только научилась ходить, а уже проявляла себя личностью. Как-то мы гуляли на даче. И вдруг она рванула от меня в лес. Я кричу: «Полина, назад!» Никакой реакции… Тропинка повернула – и ребенок исчез из виду. У меня волосы дыбом, но понимаю: если проявлю слабость, она уважать не будет. Я не побежал за ней. Стоял и ждал. И выиграл – она вернулась.

Полина ЛЮБАРОВА (П.Л.): Но, слава Богу, твое и мамино воспитание на приказах не основывалось. Излишне требовательной со мной была, скорее, бабушка – мамина мама. Она считала, что все должно происходить по системе. Сначала надо подмести пол в квартире, все удовольствия – потом. Конфета полагалась только одна – после обеда, а не за три часа до него. С ее воспитанием я была категорически не согласна, но лет в двенадцать поняла, что бабушкину привязанность к системе мне не перебороть, и смирилась. Но своих детей я буду воспитывать по твоей и маминой методе. Вы мне практически ничего не запрещали… Хотя, конечно, такое воспитание тоже имело свои издержки. Папа никогда не помнил, в каком я классе учусь, даже сейчас иногда спрашивает: «Тебе завтра в школу?» А мама смеялась, как ненормальная, над моими школьными сочинениями – в моей литературной школе жестко пресекался любой полет фантазии и требовалось писать «как надо»: тема, идея, проблема, положительный герой – отрицательный. Не случайно в моей очень «продвинутой» по тем временам школе оба моих либеральных родителя опозорились. Мама-филолог получила тройку по сочинению, которое написала за меня, – без всяких там «тем и идей», а отец в своей манере слепил за меня пластилинового дискобола – мне поставили пару за «антихудожественность»…

Тогда я даже немножко попереживала, а сейчас понимаю, что благодаря таким родительским урокам независимого мышления мне и удалось выбрать ту дорогу, которую хотелось. Лет с трех я много рисовала, и отец никогда не давил на меня, не учил рисовать «как правильно». Родители сознательно не отдали меня в художественную школу, чтобы меня не переломали. Отец всегда говорил, что академическому рисованию, конечно, нужно учиться – но лучше позже, чем раньше, а настоящий художник вырастает из той самой детской «неправильности».

В.Л.: И еще из упорства. С этим у тебя как раз все в полном порядке. Меня поразило, как, едва дождавшись, чтобы тебе исполнилось 18, ты стала получать водительские права. Сдавала вождение семь раз! Я предлагал: давай решим проблему иным способом, ведь ясно, чего люди от тебя добиваются. Нет, говорила ты, я сдам так, что им не к чему будет придраться. И ведь сдала!

П.Л.: Ну, упорством я в тебя пошла. Мне вообще кажется, что родители воспитывают детей не словами, а своим примером.

В.Л.: Меня, честно говоря, и словами никто особенно не воспитывал. Отец на меня вообще особо не обращал внимания, поскольку строил заводы и был занят решением исключительно собственных проблем. Мать тоже не воспитывала, потому что безумно меня любила и баловала. По сути, в духовном плане я развивался самостоятельно. Читал запоем, хотя у нас в доме практически не было книг – где-то я их добывал. Самостоятельно начал рисовать. И рисовал всегда только то, что меня интересовало. Сейчас, кстати сказать, поступаю точно так же. Когда мне книги были в чем-то интереснее людей – иллюстрировал книги. Потом, когда купил дом в заброшенной деревне Перемилово, неожиданно заново открыл для себя людей – и жизнь вокруг себя. И стал рисовать людей и жизнь.

П.Л.: Когда лет в 11–12 я, городской ребенок, впервые попала в Перемилово, то увидела совершенно дикое место. Там не было никаких следов цивилизации, покосившиеся домики и трава выше меня ростом. То впечатление осталось до сих пор. Но при всем при этом мне в Перемилово нравится – такой природы, как там, нет больше нигде…

В.Л.: Вот ты говоришь «дикое место», а я, попав туда первый раз, понял, что оттуда так просто не уеду. Потому что уже без этой «дикости» не смогу.

Для меня самое страшное – застояться. И, как я ни любил, допустим, «Химию и жизнь» – удивительный журнал, в котором в пору всеобщего зажима царил дух свободы, – со временем понял, что мне пора двигаться дальше. Неожиданно для всех я ушел из редакции, лет пять-шесть жил на вольных хлебах. А потом началась перестройка, часть сотрудников «Химии и жизни» организовали издательство «Текст», пригласили меня главным художником. Все наше тогдашнее существование было битвой – и не только с цензурой. Ведь мы стали первым издательским кооперативом. Издали Войновича, Аксенова, альманах «Метрополь», первое собрание сочинений братьев Стругацких, которое я оформил, много других хороших книг, о которых в советские годы можно было только мечтать. Но наступил момент, когда мне стало скучно и в «Тексте». Вроде бы отпала необходимость что-либо изобретать. Пошла ежедневная издательская рутина.

И вот мы с семьей нашли недостроенный дом в глухом углу Владимирской области, в этой самой деревне Перемилово. Пока дом строился, я жил там один. Прожил день, неделю, и так мне там понравилось, что сказал коллегам из «Текста»: «Ребята, в издательстве обходитесь без меня». Поначалу просто смотрел на природу, копал огород, находя в земле то ржавую подкову, то чугунок, то какие-то старинные щипцы, – и достраивал дом. Общался с местными жителями – людьми простыми, естественными, очень неглупыми, но совершенно непохожими на нас, горожан. А потом вдруг засел за живопись, к которой после института ни разу не возвращался. Вероятно, эти самые люди – странные, самобытные, какие-то коряво-исконные – меня и вдохновили на новый этап в жизни и в творчестве. Эти люди самостоятельны, самоценны и самодостаточны. И некоторая их дикость, которая присутствует в моих картинках, вполне реалистична. К примеру, водку они пьют, пока она не закончится. Если чуть осталось – умри, но допей. У меня есть друг-печник: когда трезвый – просто Леонардо да Винчи печного дела. Я ему говорил: «Утром будет плохо, давай оставим немножко!» – «Нет, ты что, Семеныч, надо допить до конца!»

Но при всем своем пьянстве эти люди понимают про жизнь что-то такое, чего не понимаем мы. Они работают на износ – и на износ отдыхают. А потом подолгу сидят, смотрят в небо, куда-то за горизонт. О чем уж при этом думают – Бог весть...

П.Л.: Помнишь, как к нам в Перемилово неожиданно приехал Владимир Войнович? Я поначалу даже испугалась: смогу ли соответствовать такому обществу – историческая встреча писателя и художника! Заметалась по дому в поисках книжек Войновича. А вдруг, думаю, он начнет спрашивать: а что, девочка, тебе понравилось в моем последнем произведении?

В.Л.: Но мы тебя от творческих забот освободили и поставили к плите жарить картошку. С этим ты в свои 15 лет замечательно справилась. Вопросы творчества мы принялись обсуждать сами, ушло много водки. Нам было очень весело.

П.Л.: Ну да, мама в Москве меня потом спрашивала: о чем говорили великий писатель с великим художником? Они сначала говорили о спирте, отвечаю, потом о водке, потом о пиве. И одновременно все это употребляли. А потом пошли пилить дрова.

В.Л.: Но, между прочим, мой портрет, который написал в Перемилове Войнович – одна из лучших его работ. Перемилово – вообще то место, которое раскрывает таланты, там какая-то особая энергетика. Без этой деревни и живописца Любарова, наверное, не было бы. А сколько всего там нарисовал Войнович – между пивом, водкой и спиртом! И цветущий терновник, и косогор, и вид из окна, и всех кур деревни Перемилово перерисовал – у него там родилась целая «куриная» серия. Настоящий наивный художник!

П.Л.: И не похож на великих юмористов, которые в жизни мрачные-премрачные.

В.Л.: Когда-то в юности мой учитель, когда я пытался много шутить, сказал: «Шутить надо редко, тогда будет удачно». Талант остроумия у Войновича того же свойства. Уж если он шутит, то действительно смешно.

П.Л.: А что касается особой энергетики Перемилова – это истинная правда. Это место любит художников. Недаром существует предание, что именно в этих краях родился Андрей Рублев. Несколько человек из моей летней детской компании – все из далеких от искусства семей – вдруг ни с того ни с сего пошли в дизайнеры. И я начала рисовать в Перемилово. И тоже, как папа, людей. Только у меня все люди получались тонкими-претонкими – макаронинами, как их называла мама. А папа в те же годы стал рисовать своих толстых людей. О чем, интересно, это говорит?..

В.Л.: В деревне я стал по-иному смотреть на мир. После деревенской серии у меня естественным образом родился новый живописный цикл «Город Щипок». «Город Щипок» – собирательный образ: это и тихая замоскворецкая улочка, на которой прошло мое детство, и маленькие города вокруг деревни Перемилово – Переславль-Залесский, Юрьев-Польской. В этих городках со свежевыкрашенными, современными фасадами время как будто остановилось: Россия в них движется вперед, обернувшись назад – в прежние века. И люди, и отношения людей – подлинные, но со всеми признаками прошедшего времени, с налетом трогательной исконности. Там хранится настоящий народный юмор, там рождается настоящее народное искусство – наивное, примитивное. Я окунулся в этот мир с головой, и пока у меня нет желания выплывать на поверхность.

П.Л.: Меня такая Россия не слишком вдохновляет: ну, есть она такая – и хорошо. Мне нравится, когда мобильный телефон принимает, а телевизор можно переключить на любую из программ. В Перемилово у нас, чтобы заработал мобильный, нужно лезть на какую-нибудь горку – и то далеко за деревней, а телевизор показывает только ярославский канал, да и то в ясную погоду. Конечно, и во временных неудобствах есть свой адреналин. Между прочим, и свою серию «Амстердам» ты нарисовал, посетив очередную глухомань. Только на сей раз голландскую. Нас летом – я училась тогда в восьмом классе – пригласили мамины друзья-голландцы покататься с ними на корабле, настоящем паруснике, который сто с лишним лет назад перевозил грузы Ост-Индской компании. Теперь он переоборудован по-современному. Компания собралась такая: капитан корабля – архитектор, его жена русского происхождения, двое их детей – и мы. Мотались по Северному морю от одного рыбацкого острова к другому. На каждом острове – своя деревня Перемилово, только на голландский лад. А потом сели на мель – три дня торчали посреди Северного моря, пока капитан торговался, за сколько нас оттуда снимут. За это время четыре раза перечитала «Робинзона Крузо» – почему-то именно эту книгу я взяла с собой в путешествие. Теперь вздрагиваю, когда вижу ее на полке. Голландские дети от скуки стояли на ушах. А вы с архитектором блаженствовали: на ужасном английском обсуждали достоинства русских и голландских напитков, слушали истошные крики чаек, смотрели вдаль – и были счастливы.

В.Л.: А вот меня всегда поражало то, что ты без компьютера жить не можешь. С малолетства разбираешься в любой технике. Что бы мы ни купили – телефон, телевизор, видео, уж не говорю про компьютер, – все отдавалось тебе, а потом ты нам объясняла, на какую нужно нажать кнопочку, чтобы оно заработало.

П.Л.: Просто вам, гуманитариям, лень во всем этом разбираться. Когда я впервые села за компьютер – мне было лет 12 – я тоже ничего в нем не понимала. Но все взрослые быстро самоустранились, поэтому пришлось разбираться самой. Ну и разобралась.

В.Л.: Когда мы вместе работаем, меня просто потрясает, как ты им управляешь – как космическим кораблем. Для меня это – высшая математика. В мое время художники книги сами писали шрифт, вручную его выклеивали – а теперь за художника все может сделать компьютер. Технический уровень дизайна с тех пор ушел далеко вперед. Насчет интеллектуального уровня – сомневаюсь…

П.Л.: Именно из-за этих потрясающих технических средств в дизайн хлынуло множество людей без специального образования, которые считают, что раз они владеют компьютером, то они уже дизайнеры. И самое печальное, что такие люди востребованы, более того, они зачастую диктуют моду. И потому российский дизайн сегодня – по большей части варварский. К тому же во многих случаях не художник определяет стиль, а безграмотный в художественном плане заказчик, который требует, чтобы все было ярко и цветасто.

В.Л.: Ну, знаешь, художником, у которого есть свой стиль, свои принципы, не так-то легко манипулировать. Он делает то, что считает нужным. Чем ниже уровень дизайнера, тем легче им манипулировать. Когда заказчик заявляет, что здесь нужно красное пятно, здесь – голая женщина, а здесь – окровавленная голова, и дизайнер послушно берет под козырек, результат будет заведомо плачевным. Это всегда обидно, ведь книга – не забор, на котором можно нарисовать все, что угодно, а проявление духовной, интеллектуальной жизни человека. Собственно говоря, мой уход из книги в начале 90-х был обусловлен не только тем, что я увлекся живописью, но и тем, что книжный рынок захлестнула эта низкопробная волна. Непрофессионализм стал процветать во всем книжном деле: куда-то подевались редакторы, корректоры – читаешь книгу и видишь сплошные ошибки. Могут напечатать текст таким мелким шрифтом, как будто издание не предназначено для того, чтобы его читали. А сколько текстов печатают по яркому фону! Можно ли это прочесть? Дизайн книги – это определенная культура. Когда ее нет – становится тошно.

П.Л.: Работая дизайнером в издательствах, я с этим сталкиваюсь каждый день. Приходится делать по 15 книжных обложек в месяц. Заказчики говорят, что нужно оформлять книжки так, чтобы народу было понятно. В итоге есть два пути: либо соглашаться с теми условиями, которые диктуют, и делать то, что хотят, либо как-то с этим бороться.

Я пытаюсь идти вторым путем. Делать антихудожественные вещи не хочется, даже если за это хорошо платят. А стремление к высокому образцу все-таки дает удовлетворение. Перед собой не стыдно. Ну, вот хотя бы за книжку Людмилы Улицкой, которую мы вместе с тобой сделали.

В.Л.: У Люси Улицкой долго лежали неопубликованные рассказы. Послевоенное детство, нищенское существование и при этом потрясающе чистые отношения между людьми: у них почти ничего нет, но они могут отдать последнее. Это страшная и тяжелая книга, и в то же время она полна веры в человека. Сделать книжку с моими картинками – Люсина идея. А после того, как книжка вышла, я Люсе сказал: благодарите за нее не меня, а Полину.

П.Л.: Это ты сейчас так говоришь, а тогда грозно руководил мною, мы то и дело ругались, как сделать лучше. Только садились за компьютер – так сразу начинали спорить и ссориться.

В.Л.: Спорили до изнеможения. А мама, слыша все это, в ужасе пыталась нас мирить.

П.Л.: Ты говорил: надо сделать картинки в неровных рамочках. Я отрезаю: технически это сделать нельзя. А ты: нет, все равно делай! Оказалось, все-таки можно. Рамочки я сначала рисовала вручную, потом уже совмещала с картинкой. И про шрифт спорили.

В.Л.: Спорили по каждой сопле, что называется. Чуть до драки не доходило. Но ты во многом меня переубедила. Шрифт и кегль выбрала ты. И обложку – я себе ее иначе представлял. Приятно, что книга имела успех. Западные издательства предложили ее переиздать. Книжка Улицкой про послевоенное детство совпала с моими детскими воспоминаниями, с моим восприятием того времени. В последние годы я все чаще возвращаюсь в прошлое, интересуюсь своими предками, мои новые живописные серии – это в какой-то мере поиск своих корней. Хотя во мне всего четверть еврейской крови, но в серии «Еврейское счастье» я тоже стараюсь отыскать свой генетический код, расшифровать свою генетическую память.

В детстве я жил в коммуналке, где обитали четыре семьи. В проходной 15-метровой комнате нас жило четверо: отец, мать, бабушка и я. И в соседней комнате столько же. Соседи проходили через нашу комнату. Поставить для меня кровать было негде. Я спал в корыте.

А во дворе напротив стоял крошечный одноэтажный домик. И в этом домике жили крошечные евреи, дядя Лева и тетя Рахиль, они были очень религиозными. Тогда-то я еще не понимал: пятница, еще светло – а у них почему-то горят свечи. Уже потом, став взрослым, узнал из книг, что в канун субботы, за двадцать минут до захода солнца, у евреев положено зажигать свечи. И понял, что эти люди пытались втайне вести еврейский образ жизни. Они меня угощали мацой: «Вовочка, вот тебе кусочек». Но не говорили, что это маца. Моя еврейская бабушка мне тоже про евреев немного рассказывала. Просто советовала, как нужно поступать в тех или иных обстоятельствах. Сейчас я понимаю, что часто она говорила цитатами из Талмуда и Торы…

Мои живописные евреи – родом из каких-то глухих закоулков моей детской памяти. Их я тоже поселил в деревню Перемилово. И стали они у меня в баньке париться, русскую водочку пить, на российское небо глядеть…

П.Л.: А меня поиск корней пока не слишком занимает. Интересно, конечно, что во мне столько кровей намешано. С отцовской стороны – и евреи, и немцы, и караимы; с материнской – казаки и старообрядцы из российской глубинки. Где-то раз в год наши родственники со всех линий собираются за одним столом – ну прямо как у тебя на картинках. Кстати, наши русские родственники обижаются, узнавая себя на твоих картинах, и еврейские родственники подозревают, что ты изобразил именно их. А нельзя покрасивей рисовать – чтобы народу нравилось?

В.Л.: Был такой замечательный хасидский цадик Зуся, у него ученики спрашивали: ты, мол, уже старый, скоро помрешь, что тебя Бог спросит? Вы ошибетесь, отвечает Зуся, если подумаете, что Всевышний меня спросит, почему я не стал Моисеем. Бог спросит меня: почему я не стал Зусей?..

Эта притча говорит о том, что каждый человек должен стать самим собой, найти свою собственную истину. Поэтому мне нравится, что у тебя своя яркая индивидуальность, не похожая на мою, меня радует, что мы разные художники.

П.Л.: Меня тоже.


Политика Китай ввел санкции против ряда американских официальных лиц Китай ввел санкции против ряда американских официальных лиц

Китай принял решение ввести санкции в отношении 11 американских официальных лиц в ответ на санкции по Гонконгу, сообщил в понедельник официальный представитель МИД КНР Чжао Лицзянь.

В мире В ЛНР заявили о взрыве на позициях украинских силовиков В ЛНР заявили о взрыве на позициях украинских силовиков

Народная милиция самопровозглашенной Луганской народной республики зафиксировала взрыв на позициях ВС Украины у линии соприкосновения в Донбассе, заявил в понедельник на брифинге официальный представитель Народной милиции ЛНР Яков Осадчий.

Экономика Сбербанк РФ выпустит собственный стейблкоин? Сбербанк РФ выпустит собственный стейблкоин?

Вскоре после того, как Владимир Путин подписал закон "О цифровых финансовых активах", Сбербанк сообщил, что рассматривает возможность выпуска собственного стейблкоина.


Культура Коллектив театра "Современник" с приходом Виктора Рыжакова разделился Коллектив театра "Современник" с приходом Виктора Рыжакова разделился

Несмотря на пандемию внутренняя жизнь театров не прекращается и бурлит вопреки здравому смыслу. Заявление об уходе из театра народного артиста России Сергея Гармаша, на котором держался репертуар, произвело эффект разорвавшейся бомбы.