29 июля 2014, Наталия ВЕРКАШАНЦЕВА

Шекспир мой верный спонсор

Про Алексея Бартошевича – известнейшего театроведа, историка театра и внука знаменитого Качалова – смело можно сказать, что о Шекспире он знает если не все, то почти все. 56 лет жизни он посвятил исследованию творчества великого драматурга. Не ошибет

Шекспир мой верный спонсор

– Хорошая, Алексей Вадимович, у вас профессия – ходить в театр…

– Да-да-да. Писать о театре, заниматься историей театра, преподавать студентам историю театра и театральную критику.

– Однако профессия критика предполагает и определенного рода смелость. Ведь порой приходится говорить создателям спектакля обидные вещи…

– Актеру и режиссеру, особенно режиссеру, можно сказать все что угодно. При одном условии: если исходить из логики его спектакля. Если вы говорите не для того, чтобы его размазать, а для того, чтобы спектакль стал лучше. Они же не дураки. (Задумался.) Впрочем, есть и дураки...

– Как началось ваше увлечение Шекспиром? Почему, например, не Чеховым?

– Шекспироведом я стал, можно сказать, из-под палки. Поскольку я из семьи актеров Художественного театра, то честно собирался заниматься историей МХАТа. И даже по поручению комиссии по исследованию творчества Станиславского и Немировича-Данченко делал мелкую работу по подготовке комментариев к последнему тому тогдашнего собрания сочинений Станиславского. В ГИТИСе, где я учился, нашим любимым педагогом был Григорий Нерсесович Бояджиев. Мы его обожали, и он любил студентов. Он видел образы героев старых пьес в лицах современных актеров, которые их играют. Лир – Михоэлс, Отелло – Остужев. Однажды он сделал то, что иногда делают преподаватели, поручил мне и моей однокурснице подготовить и прочитать лекцию по театру эпохи Шекспира. Это было на втором курсе. Я, помню, очень увлекся. И весьма удачно эту лекцию прочитал. Это зародило в нем идею насчет того, чем мне предстоит заниматься в дальнейшем. И он мне сказал: «Я хочу, чтобы вы занимались Шекспиром». – «Я вообще-то уже МХАТом стал заниматься». – «Одно другому не мешает. Посмотрите на меня. Я пишу про творчество Мольера и рецензии на спектакли по советской драматургии». Против такого аргумента мне нечего было возразить. Так в 19 лет я связал свою жизнь с Шекспиром. Дипломную работу выбрал компромиссную: писал о театральной судьбе Гамлета в советском театре. Так и пошло. Потом аспирантура, диссертация о Шекспире. В сущности, драматургией Шекспира я занимаюсь от случая к случаю. В основном – историей театральных интерпретаций Шекспира преимущественно в XX веке.

– А если бы вам лекцию о Чехове поручили, вы могли бы и чеховедом стать?

– (Смеется.) Чеховедом – нет. Хотя мы были воспитаны на «Трех сестрах» Художественного театра. Я видел спектакль бесчисленное количество раз. И хотя он, естественно, устарел, и сестер играли пожилые и довольно полные дамы, все равно он сохранил что-то существенное от духа великого спектакля Немировича-Данченко, поставленного в 1940 году. В 1958-м, перед гастролями в Англии, руководство театра поменяло состав, включило молодых, понимая, что там не поймут, если Машу будет играть 60-летняя толстая женщина.

– Как Гамлет, который у Шекспира толст и одышлив…

– Вот именно (смеется). Уровень спектакля сразу же опустился. И все равно спектакль был заделан так, что моментами у вас захватывало дыхание.

– А когда вы начали писать дипломную работу о Гамлете, тогда уже был Гамлет Высоцкого?

– Не-е-ет! Что вы? Какое там – Гамлет Высоцкого?! Высоцкий тогда еще только учился в Школе-студии МХАТ. Хотя надо сказать, что Гамлет Высоцкого сыграл в моей жизни очень большую роль. О Таганке в те годы было запрещено писать. Но за несколько месяцев до «Гамлета» Любимов поставил «А зори здесь тихие». Спектакль имел грандиозный успех, потому что тема войны объединила всех. И когда вышел «Гамлет», начальство смилостивилось и сказало: ладно, пусть пишут. Я был один из первых, кто писал об этом спектакле. У меня и до этого были какие-то публикации, но рецензия на любимовского «Гамлета», появившаяся в газете «Советская культура», была замечена. Так что, можно сказать, моя жизнь как критика всерьез началась с Гамлета Высоцкого. Я видел много Гамлетов и до него, и после. Однажды ехал в электричке и посчитал, что повидал на своем веку более 70 Гамлетов и в России, и в Англии, и во Франции, и в союзных республиках.

– И все-таки самый лучший Гамлет для вас – Высоцкий?

– А я вам скажу! Не то что он самый лучший, но это мой Гамлет. Гамлет того поколения, к которому я принадлежу.

– А в чьих переводах Шекспир вам больше всего нравится?

– В конце 70-х годов один мне тогда совершенно неизвестный переводчик Осия Сорока сделал перевод «Короля Лира». Мне этот перевод прислали на отзыв. Я его почитал и от восторга, что называется, очумел. Помню, рассказал об этом Александру Абрамовичу Аниксту. Его ответ был такой: «Какого лешего им надо, когда есть перевод Пастернака?» Мне кажется, это неправильный подход к делу. Это примерно так, как если бы кто-то сказал: «Немирович-Данченко поставил в 1940 году «Три сестры». Тема закрыта. Это великий спектакль и нечего пытаться сделать что-то другое». История переводов адекватна истории культуры. Не существует перевода на все времена. Конечно, перевод Пастернака – великий перевод, что там говорить. Но это не значит, что тема закрыта. Меняется время, меняется язык, меняется взгляд на жизненные ценности, меняется литература, меняется общество. И меняющееся время, естественно, рождает новые переводы. Ведь перевод это тоже форма интерпретации. Была такая история: Немирович хотел поставить «Гамлета». Пьеса была под полузапретом, Сталин ее очень не любил. Понятно почему. И тем не менее театр заключил договор с Анной Радловой. Была такая переводчица, поэтесса. И тут Немировичу принесли только что вышедший перевод Пастернака. Он его прочитал и отказался от перевода Радловой. Работу ей оплатили, но она все равно была смертельно обижена. Перевод Анны Радловой – это явление культуры конца 20-х – начала 30-х годов. Перевод Пастернака – явление конца 30-х годов, совсем другого мира, совсем другой России. То же самое относится и к случаю с Сорокой. Хотя по большому счету, я считаю, после Лозинского и Пастернака ни одного адекватного, такого же уровня, как те два, перевода не появилось.

– Какая из пьес Шекспира, на ваш взгляд, сейчас наиболее актуальна?

– Ну, Гамлет актуален всегда. Русский театр без Гамлета, как правило, жить не может. Хотя не всегда это испытание проходит, не всегда оказывается на уровне этой пьесы. Это другой вопрос. Но все-таки время от времени на поверхность в качестве самой важной и нужной выходит то одна, то другая пьеса. Лет десять тому назад мне казалось, что нужно ставить две пьесы – «Мера за меру» или «Венецианский купец». Первую у нас ставили мало. Вторую вообще не ставили. Одни считали, что это проеврейская пьеса, другие, что антисемитская. На самом деле она ни то, ни другое. Подошел к Михаилу Ульянову. Говорю: «Есть великая роль Шейлока». Он почесал в затылке. И говорит: «Да я понимаю, но ведь еврея я уже играл». Потом я подошел к Мише Козакову. Он говорит: «А это и моя идея!» И он сыграл Шейлока в Театре Моссовета в довольно, скажем мягко, несовершенном по части вкуса и режиссуры спектакле Андрея Житинкина. Но это была интересная роль. И одновременно Роберт Стуруа поставил «Шейлока» в театре «Et Cetera». Очень интересный, очень глубокий и не очень оцененный, кстати, спектакль. Что касается «Меры за меру», не без моего косвенного участия эту пьесу поставил в Театре Вахтангова Юрий Бутусов. Мне кажется, эти две пьесы продолжают оставаться такими, в которых отражается наше время.

– У вас есть любимый театр?

– На это трудно ответить, потому что театр, который вчера был любимым, вдруг перестает им быть. А который был нелюбимым, вдруг становится любимым. Но это нормально. Так строится жизнь. Сейчас у меня два любимых театра. Бог его знает, что будет в будущем году. Это театр Льва Додина в Петербурге. Я поеду туда в конце месяца смотреть «Вишневый сад», который он только что поставил. Говорят, что это лучшая его работа за много лет. Второй театр – студия театрального искусства Сергея Женовача. Они очень разные. Но одно их сближает – они оба очень внимательны к тому, что происходит в душе людей. Они не стараются ослепить всякого рода эффектами или сверхоригинальными решениями пространства, цветом, светом, ритмом, сексом. Это два очень серьезных, в лучшем смысле этого слова, театра. Серьезные – не означает скучные. Серьезные – означает требующие и от публики способности вжиться, вдуматься, остановиться, сделать паузу в этой мышиной беготне, которой мы отдаемся в жизни. Вот эти два театра люблю. И некоторые спектакли в других театрах тоже.

– Хотя бы одно-два названия…

– «Онегин» Риманаса Туминаса в Театре Вахтангова. И шекспировская дилогия Сэма Мендеса в Олд Вике в Лондоне. Он взял две пьесы «Как вам это понравится?» и «Бурю» и объединил их в один сюжет. Но самое большое театральное впечатление – спектакль Джорджо Стрелера по пьесе Гольдони«Компьелло». Это образец сверхчеловеческого совершенства.

– Если бы вы встретились с Шекспиром, что бы вы ему сказали? Наверное, спросили: вы или не вы написали свои пьесы, в конце концов?

– Не-не-не. Этот вопрос я бы ему не задал. На самом деле, мне все равно, кто написал, поскольку есть текст. Этого достаточно. Но при этом я абсолютно убежден, что эти пьесы написал Шекспир. По очень простой причине: их мог написать только практик театра. А не королева Елизавета, не граф Рэтленд, не Фрэнсис Бекон и не жена Шекспира, которым приписывают авторство. А что бы я ему сказал? Я бы ему рассказал то, что сейчас принято считать смыслом Гамлета. И спросил бы: «Вилли, а ты все это писал?» И знаю, что он мне ответит: «Что вы? Я и половины этих слов не знаю».

– Бессмысленно спрашивать у внука актера Василия Качалова и сына Вадима Шверубовича, основателя постановочного факультета Школы-студии МХАТ, почему он связал свою жизнь с театром…

– А вот и не поэтому. Когда я был маленький, я жил с мамой. Отец с нами не жил. Он воевал, попал в плен. Потом у него появилась другая семья. Нормальная ситуация в первые послевоенные годы. Правда, в последние годы у нас с ним сложились очень близкие отношения. Мама была актрисой, потом суфлером. Когда она уходила на работу, меня, 3–4-летнего карапуза, было некуда девать. И она меня приводила в театр. Мое детство прошло за кулисами Художественного театра. Там в репертуарной конторе стоял стол, за которым я рисовал. А еще я читал стихи, и мхатовские актеры собирались послушать. Ну куда мне было деваться?

– «Дай, Джим, на счастье лапу мне…» – это стихотворение Есенин посвятил собаке Качалова, вашего деда. В семье хранится какое-нибудь предание об этом славном псе?

– Джим умер еще в 20-е годы. Но сохранился его портрет, сделанный кем-то из художников. Качалов очень любил собак. В его доме всегда жили собаки. Я застал у него двух очаровательных такс – Чапу и Вальду. Абсолютно разные характеры! Вальда была капризная дама. А Чапа – мрачный мужик. Они все время бранились, но жить друг без друга не могли. А потом и я стал собачником. И у нас с женой было много собак. И сейчас есть пес. Очень старый. Еле поднимается на ноги.

– А за что вы любите театр?

– Это примерно такой же вопрос, как «за что вы любите маму, за что вы любите папу». А за что вы любите при всем критическом отношении к себе себя? Это просто часть моей жизни. Я даже так вопрос не ставлю, потому что любить можно что-то отдельное. Что называется, деваться некуда. Помните, у Булгакова в «Театральном романе» есть замечательные слова: «Я привязан к театру, как жук к пробке. Жуку на пробке неудобно, но деться он никуда не может. А что его связывает с пробкой? Жука с пробкой связывает проволока. А что связывает человека с театром? Понятно что – любовь».

– Среди многих ваших наград есть театральная премия «Чайка» в номинации «Патриарх». Думаю, вы себя вряд ли ощущаете патриархом…

– Стараюсь не ощущать. Хотя в декабре этого года у меня тройной юбилей. Мне исполняется 75 лет, 50 из них я работаю в ГИТИСе, 40 – в Институте искусствознания. Какие-то гомерические цифры! Хотя мне было ужасно приятно получать эту премию. Во-первых, ее присуждало молодое театральное поколение России. Во-вторых, я был первый театровед, который получил эту премию. В-третьих, до меня ее получали Петр Фоменко, Роберт Стуруа, Юрий Любимов. Согласитесь, хорошая компания! Когда вручали эту премию, ведущие благодарили спонсоров. Я сказал, что тоже хочу поблагодарить своего спонсора. Ведущие напряглись. Я сказал: мой спонсор – Шекспир.

Еще одна премия, которой я очень дорожу, премия Станиславского. В том числе и по причине личного характера, потому что моя жизнь связана с МХАТом. Когда я родился, первые носочки и детскую шапочку мне связала Мария Петровна Лилина, вдова Станиславского. Я ощущаю себя пожизненно связанным с МХАТом, хотя никакого практического отношения к этому театру не имею. 


Политика Пушков прокомментировал слова Шредера о Крыме Пушков прокомментировал слова Шредера о Крыме

Сенатор Алексей Пушков прокомментировал заявление бывшего канцлера Германии Герхарда Шредера о том, что воссоединение Крыма с Россией было совершенно законным.

Экономика Всемирный банк назвал пять факторов, угрожающих российской экономике Всемирный банк назвал пять факторов, угрожающих российской экономике

Росту российской экономики в среднесрочной перспективе угрожает пять факторов, включая риск расширения санкций, к позитивным для роста факторам относятся национальные проекты, говорится в докладе Всемирного банка (ВБ) об экономике России.


Общество Более пяти миллионов человек вышли на праздничные гуляния в День России Более пяти миллионов человек вышли на праздничные гуляния в День России

Более пяти миллионов человек приняли участие в праздничных мероприятиях в честь Дня России по всей стране, сообщила официальный представитель МВД России Ирина Волк.

Культура "Кинотавр" отмечает свой 30-летний юбилей. "Кинотавр" отмечает свой 30-летний юбилей.

С 9-го по 16 июня в Сочи проходит национальный фестиваль кинематографистов, куда съехались известные продюсеры, режиссеры, операторы, актеры участвовать в киносмотре отобранных 13 полнометражных картин и короткометражных лент, а также себя показать на красной дорожке и, конечно же, понежится под южным солнцем, искупаться в Черном море.