17 ноября 2014, 12:41, Николай ВАСИЛЬЕВ

Майдана в России не будет

С 1994 года каждое 14 ноября российские социологи отмечают свой профессиональный праздник. В канун юбилея мы встретились с директором Института социологии РАН академиком Михаилом Горшковым, чтобы понять, чего за последние 20 лет добилась российская социология, какие задачи стоят перед ней сегодня, с чем ей предстоит столкнуться в будущем, и почему вероятность повторения киевских событий 2013–2014 годов в Москве близка к нулю.

Майдана в России не будет Автор фото: Наталия НЕЧАЕВА

– Михаил Константинович, вряд ли будет преувеличением сказать, что социология сегодня стала едва ли не самой востребованной в социально-политическом смысле наукой. Многие решения министерств и ведомств так или иначе опираются на социологические исследования. Редкая публикация в СМИ обходится без ссылок на социологов. Та ли это цель, к которой шла российская социология все 20 лет своего существования, или у такой востребованности есть обратная сторона?

– Действительно, социология – из всех социальных наук к человеку самая близкая и, на мой взгляд, сегодня как более востребованная. Здесь уместно рассказать о формах этой востребованности. Я их выделяю три. Первая – удовлетворение потребности социума людей в самопознании. Социология, как зеркало, позволяет обществу видеть как хорошие, так и не очень приятные черты, понимать, что нужно поправить, причем не простым нанесением макияжа, мы это уже проходили, когда по необходимости искусственно улыбались, единодушо голосовали, а действуя на основании понимания жизненных интересов народа и закладывая их в эффективные модели развития.

Вторая – это государственная востребованность, стремление институтов управления к использованию результатов труда социологов, которые чем дальше, тем очевиднее. Третья – собственно научная востребованность, поскольку есть не только практический, но и фундаментальный уровень развития социологической науки. Без этого невозможны всесторонние комплексные многофакторные исследования состояния и динамики развития общества, в которых институты государственного управления и общество так нуждаются.

А обратная сторона «социологической медали», впрочем, не только социологической – это деформация рынка труда, а наука существует сегодня в парадигме рынка. В последние годы стало очень популярно оценивать знания по принципу полезности. Если они связаны с практикой, если они капитализируются, материализуются, приносят – и желательно побыстрее – выгоду – тогда эти знания нужные. Если же они не приносят скорую пользу – тут же следует вопрос: «А кому все это нужно?»

Так рассуждать может человек недалекий. Тем не менее на этот подход постоянно натыкаешься даже в серьезных научных талмудах, не говоря уже о речах политиков от образования, которые вершат судьбы учебных и научных программ. Да если бы только в речах! Ведь в системе социологического образования, например, многие теоретические и методологические циклы были заменены на связанные с консалтингом, маркетингом и рекламой. Они, безусловно, необходимы, но без теоретического фундамента превращают социолога во второразрядного клерка, обслуживающего узкопрагматические потребности продвижения товара.

Фундаментальное научное знание развивается в немалой степени за счет привлечения научной молодежи. Но откуда ее прикажете взять? Среди выпускников социологических факультетов насчитывается 4–5 процентов людей, которые готовы поступать в аспирантуру, работать в научных институтах, лабораториях. Но со второго года обучения кадры, на которые мы «положили глаз», сманиваются на работу в коммерческую маркетинговую структуру, где человеку предлагают не аспирантскую стипендию, а оклад в размере 100 тысяч рублей (три оклада профессора). Так происходит вымывание кадров с научного рынка труда.

Философу и даже политологу гораздо сложнее устроиться на хорошую работу, чем социологу, поскольку его практические навыки очень востребованы, особенно если он с аналитическим складом ума. Он может найти себе применение в органах управления, в аналитических службах компаний и банков, в сфере информационных услуг, компьютерных службах. Поэтому социолог, как правило, без работы не остается, но я-то как директор головного научного института должен думать о притоке молодых научных мозгов.

– На ваш взгляд, сколько денег нужно Институту социологии, чтобы не испытывать кадровый голод?

– Не так много, но не разово, а системно. На самом деле эта цифра легко высчитывается. Прежде всего, она определяется майскими указами президента, в частности, тем из них, который касается размера зарплат в научной, образовательной и культурной сферах. В ближайшие годы они должны составлять 200 процентов от средней по экономике региона. Но самая важная статья расходов – это исследовательские проекты. У технических вузов в расходную часть бюджета включена стоимость приобретения компьютеров, оборудования и прочего. Это их «отбойный молоток», которым они добывают знания. У социологов эту роль играют полевые исследования, опросы, сложная обработка полученных данных. Это наша «лаборатория» и заменить ее домыслами и виртуальными предположениями вместо научно обоснованного сбора и осмысления эмпирических данных, полученных в ходе опросов, просто невозможно. Но для нас предусмотрено только две строки финансирования: «на коммунальные услуги» и «заработная плата». Отсутствует даже такая статья, как командировочные расходы! Где прикажете добывать социологические знания? В собственных кабинетах из своей головы? И как можно без включения молодежи в исследования воспитать профессионального социолога?

Конечно, в какой-то степени спасает система грантов. Сегодня существуют конкурсы на гранты, проекты, заработало новое фондовое образование – Российский научный фонд. Мы участвуем в отборе на общих основаниях, подчиняясь единым для всех (хочется в это верить) правилам игры. Соответственно, нас могут поддержать, а могут и не поддержать. Может статься, что мы проиграем автору более сильного и интересного проекта. Не обидно, когда это происходит на открытой площадке, когда оценка производится по честным профессиональным критериям. Но бывает очень досадно (и это, к сожалению, не редкость), когда компании, не имеющие прямого отношения к социологии, демпингуют и выигрывают, или когда условия конкурса написаны так, что волей-неволей задумываешься о недобросовестности организаторов тендеров.

Яркий пример: московское подразделение одного министерства объявило конкурс на изучение отношения жителей столицы к эффективности его (подразделения) работы. Опросить нужно было 15 000 (!) человек, причем в течение недели, а на восьмой день уже представить результаты… Понятно, что условия этого конкурса писались под уже кем-то подготовленное исследование, которое затем выдали за только что проведенное. Очень любят у нас объявлять конкурсы и в периоды длинных государственных праздников, например майских, когда из двух отпущенных на оформление заявки недель 7 дней – выходные.

К какому выводу можно прийти? Что вся эта ситуация носит, по сути, антигосударственный характер, что деньги, выделяемые из бюджета на науку, расходуются неэффективно.

– По этому поводу, как мне кажется, есть неплохая идея. Было бы оправданно, чтобы Институт социологии РАН, как высшее звено социологической науки в стране, имел непосредственное отношение к распределению бюджетных средств, выделяемых на социологические исследования?

– По скромности своей мы о таком повороте даже не задумывались, но мысль о том, чтобы Институт социологии РАН в качестве эксперта участвовал в распределении бюджетных средств на исследования, пожалуй, здравая. Основную нашу задачу здесь я вижу в оценке эффективности расходования средств и, в принципе, мы к этой работе готовы. В этом смысле, если бы ИС РАН стал полноправным участником, даже без права решающего голоса, в определении исполнителя социологических проектов с бюджетным финансированием, приведенных выше, вопиющих фактов было бы гораздо меньше.

– Едва ли в ходе нашей беседы нам удастся совсем оставить в стороне события, которые происходят сегодня на Украине. Ваши украинские коллеги в очередной раз проявили себя далеко не с самой лучшей стороны. Я имею в виду серьезный просчет в прогнозах итогов выборов в Раду, когда безоговорочную победу предрекали одной политической силе, а верх взяла в итоге другая…

– Скажу так: социология, бесспорно, очень тесно связана с обществом, с повседневными нуждами людей. Соответственно, к ней не могут не тянуться руки политиков. Они-то и превращают социологию научную в социологию «пристяжную», ангажированную и заставляют ее работать на реализацию корыстных интересов.

– Не только у меня, но и у многих моих коллег создалось впечатление, что Виктор Янукович не обращал на социологию никакого внимания. Может быть, если бы он своевременно заметил какие-то процессы, которые имели место хотя бы в Киеве, можно было бы избежать разгула евромайдана?

– Уверен, что все необходимые данные ему предоставляли. Скорее всего, Янукович был убежден, что напряженность рассосется сама собой, и команда, с которой он работал, в конечном счете переборет негативные тенденции. Он исходил из того, что проблема носит очаговый характер, провокационный, и стоит «перекрыть кислород» митингующим, как протесты затухнут сами собой. В этом, как мне кажется, заключался его главный стратегический просчет.

– Глядя на современную Украину, стоит ли России опасаться чего-то подобного? По моему сугубо личному мнению, после февральского воссоединения Крыма с Россией в стране не осталось ни одной социальной группы, интересы которой так или иначе не были бы задеты действиями и решениями властей. Автомобилистов притесняют, медиков сокращают, слабеющий рубль девальвирует накопления граждан…

– Насчет всех без исключения социальных групп позволю себе не согласиться. Две недели назад мы закончили первую волну масштабного исследования (выборка 4000 человек – это в 2–2,5 раза больше, чем обычно) и первый же вопрос «Как вы оцениваете ситуацию в стране?» дал удивительный результат: как «катастрофическую» ее оценили гораздо меньше опрошенных, чем полгода назад. Тот негативный фон, о котором вы говорите, безусловно, есть, но он касается ограниченного круга людей, которые в своем образе жизни, поведенческих и экономических стратегиях пользуются валютно-обменными операциями, – это всего 10–12 процентов населения страны. На жизни подавляющего большинства ослабление национальной валюты никак не сказалось, тем более она начала укрепляться. Мы задали еще один интересный вопрос: «Какими финансовыми резервами вы обладаете, и на какой срок вам этих накоплений хватит?» Так вот, практически та же доля опрошенных ответили, что их «подушка безопасности» позволит им в случае резкого сокращения источников дохода прожить год и более.

Другое дело, что с интересами этих людей нельзя не считаться, ведь каждый социологический процент – это 800–850 тысяч живых людей. Можно ли среди этих нескольких миллионов человек найти достаточное количество пассионариев, чтобы перебаламутить всю страну? Конечно, можно. Но чтобы в стране возник майдан, нужно еще и убедительно-притягательная, организующая сила. А ее нет. После Андрея Сахарова России очень не везет на оппозиционеров.

Но главной страховкой от майдана является то обстоятельство, что за годы реформ в России сформировался слой людей, которые самодостаточны и которые признаются, что могут существовать без поддержки государства. И этот слой (к слову, достаточно широкий – до 35 процентов) не допустит, чтобы созданные его руками модель и опора жизни были разрушены. Городская квартира, загородный дом, пара автомобилей в семье, образованные и перспективные дети – стоят того, чтобы их защищать. Эти люди дорожат собственно созданным микромиром, за который они будут бороться, и никаким сетевикам-революционерам его не отдадут.

Как в начале 2000-х годов, так и сегодня 3/4 общества ратовали и ратуют за то, чтобы перемены, дальнейшее развитие страны происходило эволюционно, без радикальных революционных сломов. И попробуйте сдвиньте большинство народа с этой позиции. Так что майдана в России не предвидится.

– Существует ли сегодня проблема интерпретации данных социологических исследований среди тех, кому они адресованы, прежде всего, среди представителей властей?

– Такая проблема действительно существует, и она является ключевой для решения задачи взаимопонимания социологией и практикой управления. Что здесь можно сделать? Со стороны ученых необходимо овладеть разными жанрами подачи нашего материала, в том числе для быстрого ясного понимания, и с практическими рекомендациями. Мы должны уметь продвигать свою продукцию и в научную, и в политико-управленческую среду.

– В пятницу, 14 ноября, российские социологи отмечают свой профессиональный праздник в юбилейный, двадцатый раз. Но ведь история отечественной социологии началась гораздо раньше 1994 года…

– Вы совершенно правы. В начале прошлого века не в России, правда, в Париже была создана русская Высшая школа общественных наук. В царской России открыть ее было невозможно. Власти запрещали. Просуществовала она 4 года. Из ее стен вышло порядка 2000 слушателей. Но под давлением царских властей ее работа была свернута. Формулировка ультиматума была довольно известная и по более поздним временам. В адрес школы пришла депеша, в которой было написано, что если она не прекратит своего существования, то и слушатели, и преподаватели будут лишены российского гражданства.

В марте 1916 года в Петрограде по инициативе Максима Максимовича Ковалевского было создано просуществовавшее до 1922-го и названное его именем Русское социологическое общество. Через полтора года ему исполняется 100 лет. Хочу сказать, что ИС РАН является инициатором его воссоздания и проведения по случаю такого события Всероссийского социологического конгресса. До конца года мы хотим сформировать оргкомитет, включить в него представителей СМИ, политиков, региональных лидеров, привлечь социологические силы из регионов. Одним словом – работа ведется.

Вековой юбилей – это прекрасный повод вспомнить о том, что у отечественной социологии была самобытная национальная почва. Увлеченность западной социологической культурой, которая до сих пор процветает в высшей школе, дает однобокое представление о традициях отечественной социологии. Я не говорю, что нужно существовать в отрыве, вне контекста достижений мировой социологической мысли, но и обесценивать собственный вклад – в корне не верно.

Два десятка лет на руинах прежней страны социология интуитивно пыталась ответить сама себе на вопрос: чем заниматься дальше? Сегодня, я уверен, пришло время «собирать все те камни», которые каждый из нас разбрасывал на своей «социологической поляне».

– Может быть, стоит подумать об объявлении в России 2016 года – Годом социологии?

– Идея отличная! Ее реализация, конечно же, поможет поднять науку, которая определяет самосознание общества, на соответствующую общественно-государственную и научно-гражданскую высоту.



Общество Дело прокурора Павлова все ближе к разоблачению провокации Дело прокурора Павлова все ближе к разоблачению провокации

Дело бывшего прокурора Безенчукского района Самарской области Андрея Павлова, которое в апелляционной инстанции рассматривает коллегия судей Самарского областного суда, приближается к своему логичному завершению.