13 февраля 2015, 11:17, Антонина Крюкова

Мединский не дает денег Бардину

Недавно ежевечерний эфир телеканала «Россия К» был посвящен творчеству всемирно известного аниматора Гарри Бардина, каннского лауреата, обладателя огромного количества самых разных и престижных международных наград, автора ни с чем не сравнимой авторской мультипликации – фильмов «Летучий корабль», «Выкрутасы», «Адажио», «Чуча-1, 2, 3», «Гадкий утенок» и многих других, снискавших признание миллионов зрителей, которые на этот раз могли посмотреть новую картину мастера «Три мелодии», частично снятую на зрительские пожертвования.

Мединский не дает денег Бардину

О том, как состоялся этот краудфандинг, о своем кино и нынешнем ощущении жизни, кинематографист рассказал нашему корреспонденту.

– Гарри Яковлевич, сегодня телевидение стало для вас единственной возможностью, чтобы показать свои фильмы?

– Получается, что так. Правда, «Гадкий утенок» был в прокате. А последний мой фильм «Три мелодии» показали только в кинотеатре «Пионер» и в клубе «Эльдар». Но этот фильм не является прокатной единицей, потому что его хронометраж восемнадцать минут. Раньше существовала практика, когда несколько старых моих картин плюс новая можно было бы объединить в блок и показывать в кинотеатрах, что я и предлагал, но прокатчики этим не заинтересовались.

– «Три мелодии», пожалуй, самый многострадальный ваш фильм: чтобы его закончить вы прибегли к такой форме сбора денег, как краудфандинг, а потом Министерство культуры выставило вам еще и штраф за нарушение сроков производства, хотя у вас была уважительная причина. Вы его заплатили?

– Штраф пришлось заплатить – никакие справки о том, что я был болен, представленные в министерство, не возымели действия. Хотя Мединский признался, что вырос на моих фильмах. Но я не доволен, каким вырос наш министр. Министерство выделило нам на этот проект только часть бюджета, а когда деньги закончились, мы объявили в Интернете сбор пожертвований, благодаря которым «Три мелодии» и были завершены.

– Следующий проект тоже собираетесь снимать с помощью краудфандинга?

– Новый фильм – «Слушая Бетховена», которым я занимаюсь сегодня, целиком будет сделан на зрительские пожертвования. В Министерство культуры на этот раз я вообще не обращался.

– Это удобная форма финансирования?

– Честно говоря, для меня – нет. Потому что я всегда считал, что наши отношения со зрителем должны быть бескорыстны: я люблю зрителя, зритель – меня, и мы ничего друг другу не должны. Но ситуация складывается так, что я вынужден опять обратиться к зрителям и мы уже объявили о сборе средств на этот фильм. И снова, как в тотализаторе, буду играть со зрителем – соберут деньги или не соберут. Теперь и сумма понадобится гораздо внушительнее, чем на «Три мелодии», поскольку никаких государственных денег у нас нет. Да и экономическая ситуация в стране в связи с кризисом сильно изменилась, и моему зрителю приходится нелегко. Я прекрасно понимаю, что не в лучшее время обратился за помощью. Однако буду рисковать, другого выхода у меня нет.

– Но в стране много богатых людей – вы пытались к ним обратиться?

– Я ни к кому не обращался напрямую, но они же пользуются Интернетом. Просьба о помощи, наверное, оставила их равнодушными. Это явление я называю «с любимыми не расставайтесь», имея в виду деньги. Вот они и не расстаются.

– Как вы думаете, почему, если во всем мире обеспеченные люди поддерживают искусство?

– В России тоже когда-то это было – на их пожертвования строили больницы, театры, ставили спектакли. Сегодняшние нувориши, вероятно, из-за не очень праведного обогащения стараются показать себя, преуспеяние стало их вывеской. Они демонстрируют это дорогими часами, галстуками, яхтами, заграничной недвижимостью. А благородное дело, когда дают деньги на операции и детские дома, делается тихо, не публично, без оповещения общественности. В этом смысле хочу привести в пример моего друга Владимира Спивакова, который помогает не шумно, благородно, поддерживая, скажем, талантливых детей, – вывозит их из провинции, дарит им музыкальные инструменты, платит за обучение. А потом многие из них становятся музыкантами Национального филармонического оркестра, которым он руководит. То есть на самом деле он делает им биографию. Так что у нас есть такие люди. Мне ведь тоже подставили плечо, когда я заканчивал «Три мелодии», и я всем чрезвычайно признателен.

– Что вдохновило вас на этот фильм, в котором музыка Сен-Санса, Массне и легендарной композиции Луи Армстронга «Let my people go» звучит как главная тема?

– Во-первых, я люблю музыку и считаю ее одним из составляющих компонентов фильма – она выражает и подкрепляет мою идею и работает на нее. Во-вторых, я предлагаю эту музыку зрителю, который смотрит фильм и испытывает те или иные чувства, а тех зрителей, кому она не известна, я с нею знакомлю. От чего оттолкнулся? От жизни, от того, что меня волновало в тот момент. После «Гадкого утенка», который для меня был неподъемной глыбой и который я свернул за шесть лет вместе с моим коллективом, эта тема казалась мне легковесной. Но потом, когда я вплотную взялся за «Три мелодии», то проникся той идеей, которую мне хотелось высказать в этой картине – и о пофигизме молодых, и об исходе из Египта, и о смысле жизни, о чем я задумался на склоне лет.

– Как вы сами оцениваете результат?

– Все снятые мной фильмы – это мои дети, каждый из них связан с какими-то трудностями, болезнями роста, и я не могу оценивать их объективно. Это прерогатива зрителя.

– Анимация, как правило, рассчитана на детскую аудиторию, но ваше кино адресовано взрослому зрителю – каким вы его себе представляете?

– Как своего собеседника – это интеллигентный, умный человек, непременно с юмором. Вообще-то я не делю свою аудиторию по возрастному признаку. И потом дети вырастают до понимания моих фильмов, а у меня есть нескромная надежда на то, что они вернутся, пересмотрят мои фильмы. К счастью, так и происходит: молодые зрители посещают их в Интернете, пересылают друг другу – причем это фильмы 30–35-летней давности. Значит, я в тираж еще не вышел.

– Вы и о себе не раз говорили как о «большом ребенке» – что вы вкладываете в понятие «детское сознание»?

– Я называю нас, мультипликаторов, «профессиональными детьми». Детское сознание непосредственно. А это умение удивляться. Если разучился удивляться, то ты уже отработанный материал.

– Вам часто приходилось сражаться за свои фильмы?

– Практически за каждый. В советские времена давила цензура – приходилось отстаивать и сценарии, и уже готовые картины. Правда, экономически было по-другому: смету фильма я не знал, меня не интересовало, сколько стоит метр пленки. А сейчас, когда я стал еще и продюсером, поневоле приходится считать деньги, думать о том, чем платить людям, сколько стоит пленка, как починить крышу арендованного помещения, которое занимает моя студия. Сейчас наступают еще более сложные времена – к экономическим проблемам присовокупилась еще и вернувшаяся цензура, чего не было последние пятнадцать лет.

– Как вы считаете, с чем это связано?

– Это связано с инфантилизмом нашего общества, отчасти удобренного тем пофигизмом молодого поколения, о котором говорится во второй части «Трех мелодий». Мы почему-то не взрослеем, история нас ничему не учит. Дело в том, что мы не стали гражданским обществом. Я вспоминаю конец 90-х, которые сегодня принято называть «лихими» и всячески пинать по любому поводу. И стараются это делать, как правило, те, кто благодаря этим годам вышел наверх власти. Тогда как раз была вероятность, что мы станем гражданским обществом: мы выходили на митинги, чего-то добивались – например, отмены шестой статьи Конституции. А потом покорно притихли. Сейчас власть никого не слышит, поэтому у нас отсутствует обратная связь: власть не подвержена риску критики, потому что она эту критику планомерно задавливает разными способами. В такой атмосфере, которая все больше становится душной, ощущаешь внутренний дискомфорт, и жить как-то неуютно. Я не знаю, каким войдет в историю нынешнее время: если 90-е – «лихие», то эти – безумные.

– Как можно уберечься от безумного времени?

– На этот счет у меня есть только один рецепт – оставаться самим собой и заниматься своим делом. Я в это ухожу, но уйти полностью трудно, потому что, как известно, если ты не занимаешься политикой, то политика займется тобой.

– Как вы думаете, какая нас ждет перспектива?

– В России, как всегда, это непредсказуемо. По аналогии с «Броненосцем «Потемкиным» – когда матросы ели-ели борщ, а потом вдруг обнаружили в нем червей – в какой-то момент все это может взорваться. То, что происходит сегодня в умах, есть не что иное, как гражданская война, которая еще, слава богу, не вылилась на улицы.

– В октябре прошлого года вы были в Киеве на международном фестивале актуальной анимации и медиаискусства Linoleum, который поддерживает интеллектуальную мультипликацию. Как ваши фильмы там принимали, если учесть нынешние отношения Украины с Россией, тем более что сами вы киевлянин?

– Меня пригласили стать президентом этого фестиваля и горячо откликнулись на то, что я согласился его возглавить. Не сказать, что это было шумное мероприятие – нет, хотя зрителей было довольно много. Наши картины тоже в нем участвовали, но особого резонанса не вызвали. В Киеве живет моя родная сестра и находятся могилы родителей. То кощунство, которое сегодня происходит, то есть война между Украиной и Россией, – а это именно так – вызывает во мне большую боль. По отношению к Украине мы заняли позицию точно такую же, как в фильме «Покровские ворота» мадам Хоботова по отношению к своему бывшему мужу, который решил жениться. Как это Украина позволила себе устремиться в Европейский союз, как она посмела? Мы всячески стали этому противодействовать. А это все комплекс Хоботовой. Мне больно от того, что льется кровь, что политические амбиции не позволяют остановить это кровопролитие, сесть за стол переговоров и перестать использовать надрывную патриотическую риторику, зомбирующую зрителя день и ночь. И если бы только тупого зрителя, но это происходит с интеллигенцией, которая обязана самостоятельно думать, принимать решения, оценивать ситуацию. Для меня чудовищно видеть в тех же деятелях культуры отсутствие собственного критического анализа действительности.

– Как вы относитесь к коммерческому полнометражному кино с использованием компьютерных технологий, которое осваивает отечественная анимация?

– Мне досадно, что такие качества нашей мультипликации, как лаконизм, метафоричность, неподражаемая авторская интонация, могут исчезнуть в связи с засильем коммерческого диктата продюсеров, которые хотят получить прибыль, побуждая к полнометражным фильмам. Но тот, кто берется за такой мультфильм, должен быть дирижером не квартета, а большого симфонического оркестра – а это немножко другая профессия. Я не уверен, что человек, сделавший трехминутный фильм, взявшись за большой формат, сразу будет иметь успех. И у нас пока нет удачных примеров полнометражной анимации – я не поклонник всей этой былинной богатырской эпопеи, сделанной в расчете на массового зрителя.

– А вы могли бы поставить коммерческий проект, что в какой-то степени решило бы финансовую проблему вашего следующего фильма – ведь многие режиссеры именно так и поступают?

– Я не стараюсь вступать в общий след – это мой принцип. Я пытаюсь оставаться самим собой, делать то, что мне интересно. А значит, это будет интересно еще многим людям, для которых я снимаю фильмы. Они их ждут, о чем знаю, встречаясь со зрителями на творческих вечерах в Москве и в провинции. И я не имею права их разочаровывать, обманывать – это моя ответственность перед зрителями и, в частности, перед теми, кто дает деньги на создание фильма.

– Есть фильмы, которые вы полагаете для себя этапными?

– В последнее время я понял, что считаю годы своей жизни по фильмам – это как бы цепочки моей биографии. У меня был естественный переход от одной картины к другой. А наиболее серьезные – это «Адажио», «Гадкий утенок».

– Вы говорили, что стали экспериментировать с различными материалами из-за нелюбви к привычной кукольной мультипликации. Что вам в ней не нравится?

– Это уже в прошлом. Когда я пришел снимать свой первый фильм в кукольное объединение «Союзмультфильм», общая тенденция заторможенного действия мне была чужда. И я уходил от этого в разные техники и материалы, которыми увлекался и играл ими как ребенок, вовлекая в эту игру зрителя. Это были спички, проволока, бумага, веревки, пластилин и предметы настоящего застолья в «Банкете». А потом пришел к куклам, но уже на совершенно другом витке своего опыта и полюбил работать с ними. Говорят, от любви до ненависти один шаг, а у меня это произошло наоборот.

– Что такое, по-вашему, профессионализм в анимации?

– Для себя я сформулировал, что профессионализм – это движение от замысла к его воплощению бескомпромиссное. То есть без единой уступки, без всяких поправок на то, что не было денег, была плохая погода, камера сломалась, пленку засветили и так далее. Я должен сделать так, как задумал. В этом смысле я не могу предъявить себе какие-то претензии, и когда пересматриваю свои фильмы, то ни разу меня не посетило сомнение типа – вот тут надо было бы переснять, а я не переснял, дал слабину, пожалел мультипликаторов. Я всегда все доводил до ума, до кондиции и требовал этого прежде всего от себя, несмотря ни на какие проблемы, рождая во мне спортивный азарт преодоления.

– Когда речь заходит о мультипликации, то сразу называют несколько имен – Норштейн, Бардин, Назаров, Хитрук. А кто из молодых режиссеров, на ваш взгляд, может сегодня достойно представлять в мире российское анимационное кино?

– Старшее поколение мультипликаторов уже, как говорится, уходящая натура. А молодых я не очень хорошо знаю, но недавно был во Франции на биеннале по драматургии анимации и познакомился там с Наташей Чернышевой. Она сняла свой первый анимационный фильм, который уже завоевал немало международных призов, а также показала мне незаконченную картину, над которой работает и которой я был приятно очарован. Я всегда испытываю радость, когда встречаю талантливых людей. Наташа из Екатеринбурга, где довольно сильная школа анимации, но училась она во французском городе Валансе, там же и проходила практику. Есть у нас замечательная Лиза Скворцова с ее превосходными «Колыбельными мира». Так что свято место пусто не бывает. Я думаю, что Россия в этом смысле богата на таланты.

– А что нужно, чтобы наша анимация вернула себе былую славу и вновь заняла в мире то место, которое занимала еще в недавние времена?

– Пока не поздно, нужно успеть передать опыт советской мультипликации молодым, которые встают на крыло, чтобы они понимали: история этого искусства начинается не с их дня рождения, что было много хорошего и до них, и, конечно, брали на вооружение все то, что было достигнуто. Но для этого нужна академия, нужен серьезный подход, о чем, помнится, я говорил Путину на встрече с аниматорами в июне 2011 года. Но никакой академии нет, начинающие аниматоры учатся в каких-то колледжах, на каких-то проектах, а этого мало и все это носит самодеятельный характер. В советские времена были двухгодичные курсы мультипликаторов, и периодически наши ряды пополнялись новыми силами, была преемственность поколений аниматоров. Потом распалась связь времен, а потом стали уходить из жизни те, кто мог передать свой опыт. Главное ведь средний уровень, который не определяется пиками, вершинами. Вершины будут всегда – Александр Петров, Михаил Тумеля, Иван Максимов, Константин Бронзит. Средний уровень советской мультипликации был несравнимо выше, чем нынешней российской.

– Почему вы сами не организуете курсы, где могли бы учить мастерству анимации?

– Дело в том, что я еще сам снимаю, поэтому не могу распыляться. Мне предлагали набрать курс во ВГИКе, но я отказался, ибо брать на себя ответственность и за курс, и за студию посчитал несерьезно. Может, когда перестану снимать, к этому приду.

– Почему вы вышли из состава экспертного совета по анимации?

– Во-первых, меня включили в этот совет без моего согласия, но это ладно бы. Потом меня оттуда вывели, опять же не проинформировав. Я узнал об этом случайно из Интернета. По-видимому, я не вписывался в это жюри, которому предлагалось оценивать проекты по шкале православия, патриотизма и прочих пафосных вещей. Я же пытался оценивать проекты по шкале таланта. Талантливым должен быть и замысел, и сценарий. Естественно, проектам, в которых этого не было, я ставил низкую оценку, чем, по-видимому, и стал неугоден.

– Насколько известно, Министерство культуры готовит поправки в закон о рекламе, в соответствии с которыми во время демонстрации мультфильмов по телевидению можно будет прерывать их рекламой. Как вы считаете, это разумно?

– Не знаю, насколько это разумно. Даже когда я показываю новый мультфильм на звукомонтажном столе и человек, который его смотрит, отвлекается на что-то, меня это коробит. Потому что в мультипликации информация идет ежесекундно и прерывать ее рекламой, мне кажется, нельзя. И потом, кто будет это делать? Насколько эти люди культурны и образованны, чтобы уметь пользоваться монтажными ножницами? Что касается прибыли от рекламы, то аниматоров она вряд ли коснется, зритель от этого только проиграет, а выиграет разве что само телевидение.

– Если коротко, о чем будет ваш новый фильм «Слушая Бетховена»?

– О свободе. Это то, что меня волнует сегодня, чего мне не хватает. Когда она настанет у нашего народа как осознанная необходимость, тогда и возникнет гражданское общество.

 



Общество Благовещенск хотят развивать за счет намывов Благовещенск хотят развивать за счет намывов

Возвести "новый город" возле моста через Амур, увеличить количество пешеходных улиц и намыть территории у слияния рек предложили участники Амурского экономического форума для развития Благовещенска.

Культура Народному артисту России Борису Щербакову идет военная форма. Народному артисту России Борису Щербакову идет военная форма.

Фильмы о войне, где снимался Борис Щербаков, которому 11 декабря исполнилось 70 лет, его герои всегда отличались особой военной выправкой, знанием солдатской доли в суровых испытаниях войны и одновременно каким-то внутренним лиризмом.

Спорт Российские боксеры отказались ехать на ОИ-2020 без национального флага Российские боксеры отказались ехать на ОИ-2020 без национального флага

Боксеры отечественной сборной отказались ехать на Олимпиаду в Токио без национального флага, заявил генеральный секретарь Федерации бокса России Умар Кремлев.