21 марта 2018, 14:00, Ольга Скорочкина

Итальянская, до востребования…

Виктор Абрамович Новиков, которого в Театре им.ВФ.Комиссаржевской зовут за глаза просто и по-отечески "Абрамыч", руководит театром двадцать семь лет. С 1991 года, после смерти Рубена Агамирзяна, одного из столпов ленинградского театра эпохи, ушедшей вместе с СССР. Еще немного - и будет срок как в сказке Пушкина -"ровно тридцать лет и три года".

Итальянская, до востребования… Автор фото: Виктор Новиков

Почему-то хочется, и мы ему это в его прекрасный юбилей пожелаем, чтобы пушкинский сказочный срок он "взял". Не просто дожил, его деятельная открытая натура - не про возраст дожития. А прожил насыщенно и творчески, и чтобы его труд строительства театра сопровождала удача. Но он и без юбилейных пожеланий - театральный долгожитель, он помнит многое, у его воспоминаний не только сотни лиц и событий, но и несколько эпох. На многие вопросы он отвечает: "да просто мы дружили". Подозреваю, это у него один из важных талантов. Не в смысле быть везде "своим" и за счет этого решать разнообразные проблемы, падающие на голову театру в ежедневном режиме. Как-то чувствуется, что под словом "дружили" у него подразумевается ровно "дружба" - в неиспорченном значении этого старинного слова. Которое в его жизни, видимо, ключевое. Мне кажется, как всякий человек театра, отдавший ему к тому же всю жизнь, он мог бы написать свой "Театральный роман". Про этот странный мир, где все держится на сложнейших хитросплетениях, многолетнем клубке самолюбий, драм и озарений, провалов и удач. Но он не пишет книг. Вместо этого он несколько десятилетий занимается устройством театра. Который находится в самом сердце-Ленинграда-Санкт-Петербурга, "сердечнее" не бывает.

Ему отлично известно, что невозможно обустроить жизнь в театре однажды и навсегда. И к священной жертве искусство требует не только поэта. Но и художественного руководителя. Но слово жертва, в отличие от слова дружба, не из его словаря. Новиков вообще не рассуждает о высоком искусстве, не витает в эмпиреях, и, не смотря на то, что многие десятилетия ему приходится руководить легендарным театром, в том числе, и в смысле выживания в новейшие времена, длинная рука рынка его не сломала. Такое ощущение, что ему просто интересно и важно было помогать другим, быть любопытным, быть внимательным к миру и сверх внимательным к родному театру, искать для него режиссеров, пьесы, деньги, принимая реальность в ее драматическом разнообразии. Он умел не сопротивляться смене времен: находить контакты, вступать в дружественный по возможности диалог. Мастер здорового компромисса, друг своих друзей, театральный связной. В общем, Абрамыч...

 - Как вы попали в театр Комиссаржевской? Знали ли в молодости, что задержитесь в нем на всю жизнь?

В.Н: Я пришел сюда после театрального института, и у меня были совсем другие планы на жизнь . Я собирался поступать в аспирантуру, серьезно заниматься историей театра. Но вместо этого занялся живым театром. Сначала в роли завлита, потом после смерти Агамирзяна стал худруком.

- Это случилось само собой? Вас назначили, или выбрали?

В.Н: Сейчас это трудно представить, но Рубен Сергеевич умер всего в 69 лет. Внезапно, во время спектакля. Театр был его домом, ни о каких преемниках речи, конечно же, не шло… Тогда он мне казался глубоким стариком. А теперь, когда мне самому вдруг исполняется75,- начинаешь понимать о возрасте и о времени чуть больше.Тогда директором театра был Юрий Алексеевич Шварцкопф. И, конечно, после смерти Агамирзяна в театре была сильнейшая растерянность: кто придет? Что изменится? Коллектив театра решил выбрать кого-то из своих. Шварцкопф потом перешел в Мариинку, а я остался отвечать за те вещи, причем огромное количество разных вещей, к которым никогда не был склонен.

- Например? Вас загрызла матчасть? Которой не обучают на театроведческом?

В.Н: Начинался ремонт театра, а денег в девяностые не было. В тот момент шла борьба за губернаторский пост между Собчаком и Яковлевым. Я предоставил проигрывавшему тогда Собчаку площадку для выступлений в театре. Потом только ленивый меня не упрекал: как ты посмел дать площадку?! Когда я встретился с новым губернатором Яковлевым, я ему сказал: "Вот когда вас снимут, я вам тоже предоставлю площадку". Он рассмеялся и дал нам полтора миллиона долларов на реконструкцию театра, но я попросил: ни копейки в театр. Все расчеты только напрямую со строительными организациями. Это меня спасло от проверок, а театр от потрясений. Хватало других потрясений и проблем.

- Кстати, а как вы выживали в девяностые? Этому тоже не учили на театроведческом.

В.Н: Да, как и вся Россия. Многие актеры бедствовали, продавали товары на улице и в метро. Мы тогда подружились с Гамбургским театром, обменивались гастролями. Суточные, которые платили нашим артистам немцы, равнялись их месячной зарплате. Как-то Сандро Товстоногов познакомил меня с македонским актером, ставшим министром культуры Баги Стефановским – и мы начали ездить на замечательный фестиваль искусств " Охридское лето". Ездим туда каждое лето - это не только спектакли, встречи, это глоток солнца, моря... Киришский нефтеперерабатывающий завод каждое лето бесплатно отправлял детей наших сотрудников в пионерские лагеря, эту помощь тоже невозможно забыть. Я бы даже не назвал это социальной программой. Просто таковы были наши девяностые.

- Относительно вашей завлитской работы: в советские времена ваш театр считался чуть ли не лабораторией тогдашней новой драмы…

В.Н: Да, Михаил Швыдкой меня назвал "Литейщик Новиков". Что помогало? Умение наладить диалог: дружбы с драматургами, с ВААПом, где пьесы надо было литовать. Конечно, всегда оставался риск, что какой-нибудь инструктор горкома партии объявит вдруг Иона Друце румынским шпионом, бреда хватало. Приходилось терпеливо объяснять, что Друце никакой не шпион, а хороший писатель. ...Так на афише нашего театра появлялись новые имена: Друце, Галин, Злотников, Григорий Горин, Михаил Шатров. Между прочим, я совсем не стесняюсь того, что на нашей сцене шли пьесы Рацера и Константинова. Их легкие комедии радовали зрителя и не подрывали его вкус, в чем их упрекали. Просто у них было другое отношение к жизни, не публицистическое. И пьесы их носили отпечаток их улыбчивой легкости.

- Не хотелось ли вам поменять свою жизнь?

В.Н: В моей жизни были разные варианты перемены участи. Звали в Москву, шли разговоры о переезде в Нью-йорк, мой друг американский драматург Бари Стэйвис в те же 1990-е предлагал мне работу на американском телеканале. Но меня никогда не увлекало покинуть свой театр и начать другую жизнь.

- Агамирзян оставил после себя учеников. А научил ли он чему-то вас?

В.Н: Он никогда не учил впрямую. Но главное, что он мне дал, - это понимание, как жить в театре. Не надо бояться!Мне кажется, он и умер в 1991 году, потому что сильно испугался возвращения коммунистов. Он ненавидел сталинизм и все, что было им сделано со страной и людьми. И когда ему показалось, что они могут вернуться, сердце не выдержало. Я дома хранил много диссидентской литературы. Получал от сестры из Москвы непечатного Солженицына, сам читал и давал читать Агамирзяну. Он был человек боязливый, и не нам и особенно из нашего времени судить о его страхах. Он читал в 1970-е и "Архипелаг Гулаг", и "Технологию власти" Авторханова. Он все понимал про время и про то, что происходило с человеком и обществом. Но о русской истории он предпочитал разговаривать через литературу, ему были принципиально важна постановка легендарной трилогии А.К.Толстого о русских царях. Он поставил спектакли о трех разных типах власти и человеческих типах властителей. И о том, как все они приводили к краху. Рубен также очень любил ставить спектакли о войне наших советских авторов - Юрия Бондарева, Константина Симонова, Бориса Васильева. Он поставил антифашистскую пьесу Горина "…забыть Герострата!", но не успел осуществить постановку "Дневника Анны Франк". Спектакль вышел уже после его смерти… Любой производственный конфликт Агамирзяна-руководителя разруливался Агамирзяном-режиссером в процессе репетиций. У меня никогда такого шанса не было. У Рубена был худсовет, который отчасти все-таки предполагал принцип коллективной ответственности. Сегодня в театре худсовета нет. Решения я принимаю сам. И отвечаю за творческие решения сам: за выбор пьесы, приглашение режиссеров.

- Почему решили жить без худсовета? И временами - без главного режиссера?

В.Н: Мне не хотелось ограничивать театр одной фигурой, хотелось сохранять свободу творческого маневра и разнообразия. Я всегда отдавал себе отчет: да, я не умею ставить спектаклей, это не мое дело. Но я чувствовал, что могу понять, что хорошо и что плохо, какая пьеса прозвучит и кто может идеально ее поставить, найти общий язык с труппой. Мне казалось, надо иметь решимость принимать решения самому и самому отвечать за них. В худсоветах советской поры было что-то от парткома, месткома, от всей этой формальной чепухи. Одно время театр сотрудничал с Сашей Исаковым, учеником Агамирзяна. Короткая, но яркая эпоха Владислава Пази с двумя безусловными победами - "Дамой с камелией" и "Самоубийством влюбленных на острове Небесных сетей"… Целую эпоху в нашем театре создали спектакли Александра Морфова: "Буря" и "Дон Жуан" были важными событиями не только для нашего театра. Думаю, я правильно поступил, когда пригласил на главного режиссера Сашу Баргмана. До того, как поставить у нас замечательные спектакли, он играл на нашей сцене в "Дон Жуане, "Ваале", "Безымянной звезде", "Сиротливой Западе". Мне трудно объяснить, почему он ушел. Но я надеюсь, он еще поработает с нашими артистами. Недавно у нас возник роман с Григорием Дитятковским. Он поставил два спектакля "В осколках собственного счастья" по текстам Жванецкого и мольеровского "Мизантропа". Пришел в театр Леонид Алимов, поставил "Доктора Живаго" и мне понравилось, как он мыслит и работает с актерами. Если каждый год у нас будут ставить спектакли Баргман, Дитятковский и Алимов, я буду счастлив.

- Какие сегодня отношения театра с театральной критикой?

В.Н: Современная критика, к сожалению, не играет серьезной роли в жизни театра. Особенно в сравнении с прошлым, когда мы зачитывались статьями Калмановского, Рудницкого, Крымовой, Цимбала, Громова. Жаль, что сегодня редко пишет Анатолий Смелянский. Для меня молодые критики - собеседники не интересные. Печально, когда статья начинается словами: "Ну что можно ждать от Комиссаржевки.." Что можно ждать от такого текста? О театре перестали писать уважительно и без хамства. Театральную критику заменил журнализм. Тех, кто чувствует театр, понимает его, умеет развить художественную идею, - почти нет. Таких, за текстами которых не стоят посторонние сюжеты их жизнеустройства...

- А что бы вы ответили на многолетний шепот за вашей спиной: "Новиков - мафиози?"

В.Н: У меня в жизни все - в открытом пространстве. Есть любимые девочки - жена и дочь. Но они выстроили свои профессиональные карьеры сами, без меня, они не имеют никакого отношения к нашему театру - кроме того, что смотрят премьеры, конечно. Я ими просто горжусь. Есть актеры нашего театра - я считаю, мне по должности да и по жизни положено их любить и опекать. Но я не очень понимаю, в чем заключается моя мафиозность. Мои "коррупционеры и подельники" - имена известные, все на виду: Миша Барышников, Михаил Жванецкий, Михаил Швыдкой, Юрий Темирканов, Лев Додин, Анатолий Иксанов. Когда я жил в коммуналке на Исаакиевской площади 5, все у меня и собирались. Вот и вся моя мафия. Иных уж нет, а те далече… Театр дружит с замечательными врачами, и да, пользуется этим, когда актера нужно вылечить или прооперировать. У меня нет власти кроме той, что в любой момент могу позвонить Темирканову, Швыдкому… да всем друзьям. Я никогда и никого не брал на работу в театр ни по блату, ни за деньги. Когда-то ко мне пришел известный криминальный персонаж Чигиринский и требовал продать ему кусок театра, мы не уступили ни пяди. Потом в моем кабинете случился пожар.

- Что для театра есть зло? В чем ваши печали?

В.Н: Зло - это трудодни, как при социализме. Мы обязаны играть каждый день. Мы не можем сами решить, сколько и какие спектакли нам играть. Это какой-то пережиток прошлого.

Я также - хоть убей - не понимаю, почему театры поделены на федеральные и все остальные, и почему так огромна разница в оплате актерского труда в них? Независимо от труда и таланта…

Виктор Новиков, пришедший полвека назад в литчасть театра Комиссаржевской устанавливать взаимосвязи литературы и театра, действующих лиц и исполнителей, с тех пор сам стал действующим лицом. Не уклоняющимся ни от одной из задач, даже от тех, к которым совсем не был склонен. Он не застрял ни в одном из времен и не стал их заложником, хотя никогда и не бежал за меняющимися временами. И не горевал по ушедшим. Просто жил, и продолжает жить в своем времени. В своем театре. На перекрестке Садовой и Итальянской.

Абрамыч, действующее лицо и исполнитель.

Все новости Последние новости